себе все эти резкие особенности в какую-то тусклую неопределенность. Он  был
уже вдов, был уже в отставке, уже не  щеголял,  не  хвастал,  не  задирался,
любил только пить чай и болтать за  ним  всякий  вздор;  ходил  по  комнате,
поправлял сальный огарок; аккуратно по истечении каждого месяца  наведывался
к своим жильцам за деньгами; выходил на улицу с  ключом  в  руке,  для  того
чтобы посмотреть на крышу своего дома; выгонял несколько раз дворника из его
конуры, куда он  запрятывался  спать;  одним  словом,  человек  в  отставке,
которому после всей забубенной жизни и тряски на перекладных  остаются  одни
пошлые привычки.
     - Извольте сами глядеть, Варух Кузьмич, - сказал  хозяин,  обращаясь  к
квартальному и расставив руки, - вот не платит за квартиру, не платит.
     - Что ж, если нет денег? Подождите, я заплачу.
     - Мне, батюшка, ждать нельзя, - сказал хозяин  в  сердцах,  делая  жест
ключом, который держал в руке, - у меня вот Потогонкин, подполковник, живет,
семь лет уж живет; Анна Петровна Бухмистерова и сарай и конюшню нанимает  на
два стойла, три при ней дворовых человека, - вот  какие  у  меня  жильцы.  У
меня, сказать вам откровенно, нет такого  заведенья,  чтобы  не  платить  за
квартиру. Извольте сейчас же заплатить деньги, да и съезжать вон.
     - Да, уж если порядились, так извольте платить,  -  сказал  квартальный
надзиратель, с небольшим потряхиваньем головы и заложив  палец  за  пуговицу
своего мундира.
     - Да чем платить? - вопрос. У меня нет теперь ни гроша.
     -  В  таком  случае  удовлетворите  Ивана  Ивановича  издельями   своей
профессии,  -  сказал  квартальный,  -  он,  может  быть,  согласится  взять
картинами.
     - Нет, батюшка, за картины спасибо. Добро бы были картины с благородным
содержанием, чтобы можно было на стену повесить, хоть  какой-нибудь  генерал
со звездой или князя Кутузова портрет, а то вон мужика нарисовал,  мужика  в
рубахе, слуги-то, что трет краски. Еще с него, свиньи, портрет рисовать; ему
я шею наколочу: он у меня все гвозди из задвижек повыдергивал, мошенник. Вот
посмотрите, какие предметы: вот комнату рисует. Добро  бы  уж  взял  комнату
прибранную, опрятную, а он вон как нарисовал ее, со всем  сором  и  дрязгом,
какой ни валялся. Вот посмотрите, как запакостил у  меня  комнату,  извольте
сами видеть. Да у меня по семи лет живут  жильцы,  полковники,  Бухмистерова
Анна Петровна... Нет, я вам скажу: нет хуже жильца,  как  живописец:  свинья
свиньей живет, просто не приведи бог.
     И все это должен был выслушать терпеливо бедный живописец.  Квартальный
надзиратель между тем занялся рассматриваньем  картин  и  этюдов  и  тут  же
показал, что у него душа живее хозяйской и даже была не чужда художественным
впечатлениям.
     - Хе, - сказал он, тыкнув пальцем на один холст,  где  была  изображена
нагая женщина, - предмет, того... игривый. А у этого  зачем  так  под  носом
черно? табаком, что ли, он себе засыпал?
     - Тень, - отвечал на это сурово и не обращая на него глаз Чартков.
     - Ну, ее бы можно куда-нибудь в  другое  место  отнести,  а  под  носом
слишком видное место, - сказал квартальный, - а это чей портрет? - продолжал
он, подходя к портрету старика, - уж страшен слишком. Будто он в самом  деле
был такой страшный; ахти, да он просто глядит! Эх, какой Громобой! С кого вы
писали?
     - А это с одного...- сказал  Чартков  и  не  кончил  слова:  послышался
треск. Квартальный пожал, видно, слишком  крепко  раму  портрета,  благодаря
топорному устройству  полицейских  рук  своих;  боковые  досточки  вломились
вовнутрь, одна упала на пол, и вместе с нею упал, тяжело звякнув, сверток  в
синей бумаге. Чарткову бросилась в  глаза  надпись:  "1000  червонных".  Как
безумный бросился он поднять его, схватил  сверток,  сжал  его  судорожно  в
руке, опустившейся вниз от тяжести.
     - Никак,  деньги  зазвенели,  -  сказал  квартальный,  услышавший  стук
чего-то упавшего на пол и не могший увидать его  за  быстротой  движенья,  с
какою бросился Чартков прибрать.
     - А вам какое дело знать, что у меня есть?
     - А такое дело, что вы сейчас должны заплатить хозяину за квартиру; что
у вас есть деньги, да вы не хотите платить, - вот что.
     - Ну, я заплачу ему сегодня.
     - Ну, а  зачем  же  вы  не  хотели  заплатить  прежде,  да  доставляете
беспокойство хозяину, да вот и полицию тоже тревожите?
     - Потому что этих денег мне не  хотелось  трогать;  я  ему  сегодня  же
ввечеру все заплачу и съеду  с  квартиры  завтра  же,  потому  что  не  хочу
оставаться у такого хозяина.
     - Ну, Иван Иванович, он вам заплатит, - сказал квартальный, обращаясь к
хозяину.- А если насчет того, что вы не  будете  удовлетворены  как  следует
сегодня ввечеру, тогда уж извините, господин живописец.
     Сказавши это, он надел свою треугольную шляпу и вышел в сени, а за  ним
хозяин, держа вниз голову и, как казалось, в каком-то раздумье.
     -  Слава  богу,  черт  их  унес!  -  сказал  Чартков,   когда   услышал
затворившуюся в передней дверь.
     Он выглянул в переднюю, услал за чем-то Никиту, чтобы  быть  совершенно
одному, запер за ним дверь и, возвратившись к себе  в  комнату,  принялся  с
сильным сердечным трепетаньем разворачивать сверток. В  нем  были  червонцы,
все до одного новые, жаркие, как огонь. Почти обезумев, сидел он за  золотою
кучею, все еще спрашивая себя, не во сне ли все это. В свертке было ровно их
тысяча; наружность его была совершенно такая, в какой они  виделись  ему  во
сне. Несколько минут он перебирал их, пересматривал, и все еще не мог прийти
в себя. В воображении его воскресли вдруг все истории о кладах, шкатулках  с
потаенными ящиками, оставляемых предками для своих  разорившихся  внуков,  в
твердой уверенности на будущее их промотавшееся положение.  Он  мыслил  так:
"Не придумал ли и теперь какой-нибудь дедушка оставить своему внуку подарок,
заключив его в рамку фамильного портрета?" Полный  романического  бреда,  он
стал даже думать, нет ли здесь какой-нибудь тайной связи с его  судьбою:  не
связано ли существованье портрета с его собственным существованьем, и  самое
приобретение его не есть ли уже  какое-то  предопределение?  Он  принялся  с
любопытством рассматривать рамку портрета. В одном боку ее был  выдолбленный
желобок, задвинутый дощечкой так ловко и неприметно, что если бы капитальная
рука квартального надзирателя не произвела пролома, червонцы остались бы  до
скончания века в покое. Рассматривая портрет,  он  подивился  вновь  высокой
работе, необыкновенной отделке глаз; они уже не казались ему  страшными,  но
все еще в душе оставалось всякий раз невольно неприятное  чувство.  "Нет,  -
сказал он сам в себе, - чей бы ты ни был  дедушка,  а  я  тебя  поставлю  за
стекло и сделаю тебе за это  золотые  рамки".  Здесь  он  набросил  руку  на
золотую кучу,  лежавшую  пред  ним,  и  сердце  забилось  сильно  от  такого
прикосновенья. "Что с ними сделать? - думал он,  уставив  на  них  глаза.  -