- О, это вздор... Так, шалил...этюды...
     - Скажите, какого вы мнения насчет нынешних портретистов? Не правда ли,
теперь нет таких, как был Тициан? Нет той силы в колорите,  нет  той...  как
жаль, что я не могу вам выразить по-русски (дама была любительница  живописи
и обегала с лорнетом все галереи в Италии). Однако мсье Ноль... ах,  как  он
пишет! Какая  необыкновенная  кисть!  Я  нахожу,  что  у  него  даже  больше
выраженья в лицах, нежели у Тициана. Вы не знаете мсье Ноля?
     - Кто этот Ноль? - спросил художник.
     - Мсье Ноль. Ах, какой талант! он написал с нее портрет, когда ей  было
только двенадцать лет. Нужно, чтобы вы непременно у нас были. Lise,  ты  ему
покажи свой альбом. Вы знаете, что мы приехали  с  тем,  чтобы  сей  же  час
начали с нее портрет.
     - Как же, я готов сию минуту.
     И в один мгновенье придвинул он станок с готовым холстом, взял  в  руки
палитру, вперил глаз  в  бледное  личико  дочери.  Если  бы  он  был  знаток
человеческой природы, он прочел бы на нем в одну  минуту  начало  ребяческой
страсти к балам, начало тоски и жалоб на длинноту времени до обеда  и  после
обеда,  желанья  побегать  в  новом  платье  на  гуляньях,   тяжелые   следы
безучастного  прилежания  к  разным  искусствам,  внушаемого   матерью   для
возвышения души и чувств. Но художник видел в этом нежном личике одну только
заманчивую для  кисти  почти  фарфоровую  проэрачность  тела,  увлекательную
легкую томность, тонкую светлую шейку и аристократическую легкостъ стана.  И
уже заранее готовился торжествовать, показать легкость и блеск своей  кисти,
имевшей доселе дело только с жесткими чертами  грубых  моделей,  с  строгими
антиками и копиями кое-какие классических мастеров. Он уже представлял  себе
в мыслях, как выйдет это легонькое личико.
     - Знаете ли, - сказала дама с несколько  даже  трогательным  выражением
лица, - я бы хотела... на ней теперь платье; я  бы,  признаюсь,  не  хотела,
чтобы она была в платье, к которому мы так привыкли; я бы хотела,  чтоб  она
была одета просто и сидела бы в тени  зелени,  в  виду  каких-нибудь  полей,
чтобы стада вдали или роща... чтобы незаметно было, что она едет куда-нибудь
на бал или модный  вечер.  Наши  балы,  признаюсь,  так  убивают  душу,  так
умерщвляют остатки чувств... простоты, простоты чтобы было больше.
     Увы! на лицах и матушки  и  дочери  написано  было,  что  они  до  того
исплясались на балах, что обе сделались чуть не восковыми.
     Чартков принялся за дело, усадил оригинал, сообразил несколько все  это
в голове; провел по воздуху кистью, мысленно устанавливая  пункты;  прищурил
несколько глаз, подался назад, взглянул издали - и в один час начал и кончил
подмалевку. Довольный ею, он принялся уже писать, работа его  завлекла.  Уже
он позабыл все, позабыл даже, что находится в присутствии  аристократических
дам, начал даже выказывать иногда кое-какие художнические ухватки, произнося
вслух  разные  звуки,  временами  подпевая,  как  случается  с   художником,
погруженным всею душою в свое дело. Без всякой  церемонии,  одним  движеньем
кисти заставлял он оригинал поднимать голову, который наконец  начал  сильно
вертеться и выражать совершенную усталость.
     - Довольно, на первый раз довольно, - сказала дама.
     - Еще немножко, - говорил позаоывшийся художник.
     - Нет, пора! Lise, три часа! - сказала  она,  вынимая  маленькие  часы,
висевшие на золотой цепи у ее кушака, и вскрикнула: - Ах, как поздно!
     - Минуточку только, - говорил Чартков простодушным и  просящим  голосом
ребенка.
     Но дама, кажется, совсем не была расположена угождать на этот  раз  его
художественным потребностям и обещала вместо того  просидеть  в  другой  раз
долее.
     "Это, однако ж, досадно, - подумал про себя Чартков, - рука только  что
расходилась". И вспомнил он, что его никто не перебивал и  не  останавливал,
когда он работал в своей мастерской на Васильевском острове; Никита, бывало,
сидел не ворохнувшись на одном месте - пиши с него сколько угодно;  он  даже
засыпал в заказанном ему положении. И, недовольный, положил он свою кисть  и
палитру на стул и остановился смутно  пред  холстом.  Комплимент,  сказанный
светской дамой, пробудил его из  усыпления.  Он  бросился  быстро  к  дверям
провожать их; на лестнице получил приглашение бывать,  прийти  на  следующей
неделе  обедать  и  с  веселым  видом  возвратился   к   себе   в   комнату.
Аристократическая дама совершенно очаровала его. До сих  пор  он  глядел  на
подобные существа как на что-то  недоступное,  которые  рождены  только  для
того, чтобы  пронестись  в  великолепной  коляске  с  ливрейными  лакеями  и
щегольским кучером и бросить  равнодушный  взгляд  на  бредущего  пешком,  в
небогатом плащишке человека. И вдруг теперь одно из  этих  существ  вошло  к
нему в комнату; он пишет портрет, приглашен на обед в аристократический дом.
Довольство овладело им необыкновенное; он был упоен  совершенно  и  наградил
себя за это славным обедом, вечерним спектаклем и опять проехался  в  карете
по городу без всякой нужды.
     Во все эти дни обычная работа  ему  не  шла  вовсе  на  ум.  Он  только
приготовлялся   и   ждал   минуты,   когда   раздастся    звонок.    Наконец
аристократическая дама приехала  вместе  с  своею  бледненькою  дочерью.  Он
усадил их, придвинул холст уже с ловкостью и претензиями на светские замашки
и стал писать. Солнечный день и ясное освещение много помогли ему. Он увидел
в легоньком своем оригинале много такого, что, быв уловлено  и  передано  на
полотно, могло придать  высокое  достоинство  портрету;  увидел,  что  можно
сделать кое-что особенное, если выполнить все  в  такой  окончательности,  в
какой теперь представлялась  ему  натура.  Сердце  его  начало  даже  слегка
трепетать, когда он почувствовал, что  выразит  то,  чего  еще  не  заметили
другие. Работа заняла его всего, весь погрузился он в кисть,  позабыв  опять
об аристократическом происхождении оригинала. С занимавшимся дыханием видел,
как  выходили  у  него  легкие   черты   и   это   почти   прозрачное   тело
семнадцатилетней девушки. Он ловил всякий  оттенок,  легкую  желтизну,  едва
заметную голубизну под глазами  и  уже  готовился  даже  схватить  небольшой
прыщик, выскочивший на лбу, как вдруг услышал над собою голос  матери.  "Ах,
зачем это? это не нужно, - говорила дама.- У вас тоже...  вот,  в  некоторых
местах... как будто бы несколько желто и вот  здесь  совершенно  как  темные
пятнышки". Художник стал изъяснять, что эти-то пятнышки  и  желтизна  именно
разыгрываются хорошо, что они составляют приятные и легкие тоны лица. Но ему
отвечали, что они не составят никаких тонов и совсем не разыгрываются; и что
это ему только так кажется. "Но позвольте здесь в одном только месте тронуть
немножко желтенькой краской", - сказал простодушно художник. Но этого-то ему
и не  позволили.  Объявлено  было,  что  Lise  только  сегодня  немножко  не
расположена, а что желтизны в ней никакой не бывает и лицо поражает особенно
свежестью. краски. С грустью принялся  он  изглаживать  то,  что  кисть  его
заставала выступить на полотно.  Исчезло  много  почти  незаметных  черт,  а
вместе с ними исчезло отчасти и сходство. Он бесчувственно стал сообщать ему