фортепианом.
     Карета остановилась  перед  ярко  освещенным  подъездом,  и  его  разом
поразили: ряд экипажей, говор кучеров, ярко освещенные окна и звуки  музыки.
Лакей в богатой ливрее высадил его из кареты и почтительно проводил в сени с
мраморными колоннами, с облитым золотом швейцаром, с разбросанными плащами и
шубами, с яркою лампою. Воздушная лестница с блестящими перилами, надушенная
ароматами, неслась вверх. Он уже был на  ней,  уже  взошел  в  первую  залу,
испугавшись  и  попятившись  с  первым  шагом  от   ужасного   многолюдства.
Необыкновенная пестрота лиц привела его в  совершенное  замешательство;  ему
казалось, что какой-то демон искрошил весь мир на множество разных кусков  и
все эти куски без смысла, без толку смешал вместе. Сверкающие дамские  плечи
и черные фраки, люстры, лампы,  воздушные  летящие  газы,  эфирные  ленты  и
толстый контрабас, выглядывавший из-за перил великолепных хоров, - все  было
для него блистательно. Он увидел за одним разом столько почтенных стариков и
полустариков с звездами  на  фраках,  дам,  так  легко,  гордо  и  грациозно
выступавших  по  паркету  или  сидевших  рядами,  он  услышал  столько  слов
французских и английских, к тому  же  молодые  люди  в  черных  фраках  были
исполнены такого благородства, с таким достоинством говорили и молчали,  так
не умели сказать  ничего  лишнего,  так  величаво  шутили,  так  почтительно
улыбались,  такие  превосходные  носили  бакенбарды,   так   искусно   умели
показывать отличные руки, поправляя галстук, дамы  так  были  воздушны,  так
погружены  в  совершенное  самодовольство  и  упоение,   так   очаровательно
потупляли глаза, что... но один уже смиренный вид Пискарева, прислонившегося
с боязнию к колонне, показывал, что он растерялся вовсе. В это  время  толпа
обступила танцующую группу. Они неслись, увитые прозрачным созданием Парижа,
в платьях, сотканных из самого воздуха;  небрежно  касались  они  блестящими
ножками паркета и были более эфирны, нежели если бы вовсе его  не  касались.
Но одна  между  ими  всех  лучше,  всех  роскошнее  и  блистательнее  одета.
Невыразимое, самое тонкое сочетание вкуса разлилось во всем ее уборе, и  при
всем том она, казалось, вовсе о нем не заботилась и оно  вылилось  невольно,
само собою. Она и глядела  и  не  глядела  на  обступившую  толпу  зрителей,
прекрасные длинные ресницы опустились равнодушно, и сверкающая белизна  лица
ее еще ослепительнее бросилась  в  глаза,  когда  легкая  тень  осенила  при
наклоне головы очаровательный лоб ее.
     Пискарев употребил все усилия, чтобы раздвинуть толпу и рассмотреть ее;
но, к величайшей  досаде,  какая-то  огромная  голова  с  темными  курчавыми
волосами заслоняла ее беспрестанно; притом толпа его притиснула так, что  он
не смел  податься  вперед,  не  смел  попятиться  назад,  опасаясь  толкнуть
каким-нибудь  образом   какого-нибудь   тайного   советника.   Но   вот   он
продрался-таки вперед и взглянул на свое платье, желая прилично  оправиться.
Творец небесный, что это! На нем был сюртук  и  весь  запачканный  красками:
спеша ехать, он позабыл даже переодеться в пристойное платье.  Он  покраснел
до ушей и, потупив голову, хотел провалиться, но провалиться решительно было
некуда: камер-юнкеры в блестящем костюме сдвинулись позади  его  совершенною
стеною. Он уже желал быть как можно подалее от красавицы с прекрасным лбом и
ресницами. Со страхом поднял он глаза посмотреть, не глядит ли она на  него:
боже! она стоит перед ним... Но что это? что это? "Это она!" - вскрикнул  он
почти во весь голос. В самом деле, это была она, та самая, которую  встретил
он на Невском и которую проводил к ее жилищу.
     Она подняла между тем свои  ресницы  и  глянула  на  всех  своим  ясным
взглядом. "Ай,  ай,  ай,  как  хороша!.."  -  мог  только  выговорить  он  с
захватившимся дыханием. Она  обвела  своими  глазами  весь  круг,  наперерыв
жаждавший остановить ее внимание, но с каким-то утомлением и невниманием она
скоро отвратила их и встретилась с глазами Пискарева. О, какое  небо!  какой
рай! дай силы, создатель, перенести это! жизнь не вместит его, он разрушит и
унесет душу! Она подала знак, но не рукою, не наклонением головы, нет, в  ее
сокрушительных  глазах  выразился  этот   знак   таким   тонким   незаметным
выражением, что никто не мог его видеть, но он видел, он  понял  его.  Танец
длиля долго; утомленная музыка, казалось, вовсе погасала и замирала, и опять
вырывалась,  визжала  и  гремела;  наконец  -  конец!  Она  села,  грудь  ее
воздымалась под тонким дымом газа; рука ее (создатель, какая чудесная рука!)
упала на колени, сжала под собою ее воздушное  платье,  и  платье  под  нею,
казалось, стало дышать музыкою, и  тонкий  сиреневый  цвет  его  еще  виднее
означал яркую белизну этой прекрасной руки.  Коснуться  бы  только  ее  -  и
ничего больше! Никаких других желаний - они все дерзки... Он стоял у ней  за
стулом, не смея говорить, не смея дышать.
     - Вам было скучно? - произнесла она. - Я также скучала. Я замечаю,  что
вы меня ненавидите... - прибавила она, потупив свои длинные ресницы.
     -  Вас  ненавидеть!  мне?  я...-  хотел  было   произнесть   совершенно
потерявшийся Пискарев и наговорил бы, верно, кучу самых несвязных слов, но в
это время подошел камергер с острыми и приятными замечаниями,  с  прекрасным
завитым на  голове  хохлом.  Он  довольно  приятно  показывал  ряд  довольно
недурных зубов и каждою остротою своею вбивал острый гвоздь  в  его  сердце.
Наконец кто-то из посторонних, к счастию, обратился к камергеру  с  каким-то
вопросом.
     - Как это несносно! - сказала она, подняв на него свои небесные глаза.-
Я сяду на другом конце зала; будьте там!
     Она проскользнула между толпою и исчезла. Он как  помешанный  растолкал
толпу и был уже там.
     Так, это она! она сидела, как царица, всех лучше,  всех  прекраснее,  и
искала его глазами.
     - Вы здесь, - произнесла она тихо.- Я буду откровенна перед вами:  вам,
верно, странным показались обстоятельства нашей встречи. Неужели вы думаете,
что я могу принадлежать к тому презренному классу  творений,  в  котором  вы
встретили меня? Вам кажутся странными мои поступки, но я вам  открою  тайну:
будете ли вы в состоянии, - произнесла она, устремив пристально на его глаза
свои, - никогда не изменить ей?
     - О, буду! буду! буду!..
     Но в это время подошел довольно пожилой человек,  заговорил  с  ней  на
каком-то непонятном для Пискарева языке  и  подал  ей  руку.  Она  умоляющим
взглядом посмотрела на Пискарева и дала  знак  остаться  на  своем  месте  и
ожидать ее прихода, но в припадке нетерпения  он  не  в  силах  был  слушать
никаких приказаний даже из ее уст. Он отправился  вслед  за  нею;  но  толпа
разделила их. Он уже не видел сиреневого платья; с беспокойством проходил он
из комнаты в комнату и толкал без милосердия  всех  встречных,  но  во  всех
комнатах всь сидели тузы за вистом, погруженные в мертвое молчание. В  одном
углу комнаты спорило несколько пожилых людей о преимуществе  военной  службы
перед статскою; в другом люди в превосходных фраках бросали легкие замечания
о многотомных трудах поэта-труженика. Пискарев чувствовал, что один  пожилой
человек с почтенною наружностью схватил за пуговицу его фрака и  представлял