бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в то  же  время  весело
смотрит на всех, и что, стало быть,  по  всему  видно,  должен  быть  добрый
человек. Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич печальный  побрел  в  свою
компату, и как он провел там ночь, предоставляется судить  тому,  кто  может
сколько-нибудь представить себе положение другого. Поутру рано отправился он
к частному; но сказали, что спит; он пришел в десять - сказали опять:  спит;
он пришел в одиннадцать  часов  -  сказали:  да  нет  частного  дома;  он  в
обеденное время - но писаря в прихожей никак не хотели пустить его и  хотели
непременно узнать, за каким делом и какая надобность  привела  и  что  такое
случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич раз  в  жизни  захотел  показать
характер и сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого  частного,  что
они не смеют его не допустить, что он пришел  из  департамента  за  казенным
делом, а что вот как на них пожалуется, так вот  тогда  они  увидят.  Против
этого писаря ничего  не  посмели  сказатъ,  и  один  из  них  пошел  вызвать
частного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ о  грабительстве
шинели. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт дела,  он  стал
расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да  не
заходил ли он и не  был  ли  в  каком  непорядочном  доме,  так  что  Акакий
Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам не зная,  возымеет  ли
надлежащий ход дело о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии
(единственный случай в его жизни). На другой день он явился весь бледный и в
старом капоте своем, который сделался еще плачевнее. Повествование о грабеже
шинели, несмотря на то что нашлись такие чиновники,  которые  не  пропустили
даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако  же,  многих  тронуло.
Решились тут же сделать для него  складчину,  но  собрали  самую  безделицу,
потому что чиновники и без  того  уже  много  истратились,  подписавшись  на
директорский портрет и на одну какую-то  книгу,  но  предложению  начальника
отделения, который был приятелем сочинителю, - итак, сумма  оказалась  самая
бездельная. Один кто-то, движимый состраданием, решился,  по  крайней  мере,
помочь Акакию Акакиевичу добрым советом,  сказавши,  чтоб  он  поспел  не  к
квартальному, потому что хоть и  может  случиться,  что  квартальный,  желая
заслужить одобрение  начальства,  отыщет  каким-нибудь  образом  шинель,  но
шинель  все-таки  останется  в  полиции,  если  он  не  представит  законных
доказательств, что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился  к
одному значительному лицу, что значительное лицо, спишась и  сносясь  с  кем
следует, может заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Акакиевич
решился идти к значительному лицу. Какая именно и в чем  состояла  должность
значительного лица, это осталось до сих пор неизвестным.  Нужно  знать,  что
одно значительное лицо  недавно  сделался  значительным  лицом,  а  до  того
времени он  был  незначительным  лицом.  Впрочем,  место  его  и  теперь  не
почиталось значительным в сравнении  с  другими,  еще  значительнейшими.  Но
всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих
есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить  значительность  многими
другими средствами, именно: завел, чтобы низшие чиновники встречали его  еще
на лестнице, когда он приходил в должность;  чтобы  к  нему  являться  прямо
никто не смел, а чтоб шло все порядком  строжайшим:  коллежский  регистратор
докладывал бы губернскому секретарю, губернский секретарь - титулярному  или
какому приходилось другому, и чтобы уже, таким  образом,  доходило  дело  до
него. Так уж на святой Руси  все  заражено  подражанием,  всякий  дразнит  и
корчит своего начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник,  когда
сделали его правителем какой-то отдельной небольшой  канцелярии,  тотчас  же
отгородил себе особенную комнату,  назвавши  ее  "комнатой  присутствия",  и
поставил у дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в  галунах,
которые брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему,  хотя  в
"комнате присутствия" насилу мог уставиться  обыкновенный  письменный  стол.
Приемы и обычаи значительного лица  были  солидны  и  величественны,  но  не
многосложны. Главным основанием  его  системы  была  строгость.  "Строгость,
строгость и - строгость", - говаривал он обыкновенно и при  последнем  слове
обыкновенно смотрел очень значительно в лицо тому, которому  говорил.  Хотя,
впрочем, этому и не было никакой причины,  потому  что  десяток  чиновников,
составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без  того  был  в
надлежащем страхе; завидя его  издали,  оставлял  уже  дело  и  ожидал  стоя
ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его  с
низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: "Как  вы  смеете?
Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?"  Впрочем,
он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но  генеральский
чин совершенно сбил его с  толку.  Получивши  генеральский  чин,  он  как-то
спутался, сбился с пути и  совершенно  не  знал,  как  ему  быть.  Если  ему
случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень
порядочный, во многих отношениях даже  не  глупый  человек;  но  как  только
случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним  чином  пониже  его,
там он был просто хоть из  рук  вон:  молчал,  и  положение  его  возбуждало
жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что  мог  бы  провести  время
несравненно  лучше.  В  глазах  его  иногда  видно  было   сильное   желание
присоединиться  к  какому-нибудь  интересному   разговору   и   кружку,   но
останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с  его  стороны,  не
будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения? И вследствие
таких рассуждений он оставался вечно в одном и том же молчаливом  состоянии,
произнося только  изредка  какие-то  односложные  звуки,  и  приобрел  таким
образом титул скучнейшего человека. К такому-то  значительному  лицу  явился
наш Акакий Акакиевич,  и  явился  во  время  самое  неблагоприятное,  весьма
некстати  для  себя,  хотя,  впрочем,   кстати   для   значительного   лица.
Значительное лицо находился в  своем  кабинете  и  разговорился  очень-очень
весело с одним недавно приехавшим старинным знакомым и товарищем детства,  с
которым несколько лет не видался. В  это  время  доложили  ему,  что  пришел
какой-то  Башмачкин.  Он  спросил  отрывисто:  "Кто  такой?"  Ему  отвечали:
"Какой-то чиновник".- "А!  может  подождать,  теперь  не  время",  -  сказал
значительный  человек.  Здесь  надобно  сказать,  что  значительный  человек
совершенно прилгнул: ему было время, они давно уже с приятелем  переговорили
обо всем и уже давно  перекладывали  разговор  весьма  длинными  молчаньями,
слегка только потрепливая друг друга по ляжке и приговаривая: "Так-то,  Иван
Абрамович!" - "Этак-то, Степан Варламович!" Но  при  всем  том,  однако  же,
велел он чиновнику подождать, чтобы показать  приятелю,  человеку  давно  не
служившему  и  зажившемуся  дома  в  деревне,  сколько   времени   чиновники
дожидаются  у  него  в  передней.  Наконец  наговорившись,   а   еще   более
намолчавшись вдоволь  и  выкуривши  сигарку  в  весьма  покойных  креслах  с
откидными спинками, он наконец как будто вдруг вспомнил и сказал  секретарю,
остановившемуся у дверей с  бумагами  для  доклада:  "Да,  ведь  там  стоит,
кажется, чиновник; скажите ему, что он может войти". Увидевши смиренный  вид
Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, он оборотился к нему  вдруг  и