всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы
- словом, всякого  рода  меха  и  кожи,  какие  только  придумали  люди  для
прикрытия собственной.  Один  из  департаментских  чиновников  видел  своими
глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему,
однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого  не  мог
хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали погрозил ему пальцем.
Со всех сторон поступали беспрестанно жалобы, что спины и плечи,  пускай  бы
еще только  титулярных,  а  то  даже  самих  тайных  советников,  подвержены
совершенной простуде по  причине  ночного  сдергивания  шинелей.  В  полиции
сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или
мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва
было даже  не  успели.  Именно  булочник  какого-то  квартала  в  Кирюшкином
переулке схватил было уже  совершенно  мертвеца  за  ворот  на  самом  месте
злодеяния, на покушении сдернуть  фризовую  шинель  с  какого-то  отставного
музыканта, свиставшего в свое время на флейте. Схвативши его  за  ворот,  он
вызвал своим криком двух других товарищей, которым поручил  держать  его,  а
сам полез только на одну минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда  тавлинку  с
табаком, освежить на время шесть раз на  веку  примороженный  нос  свой;  но
табак, верно, был такого рода, которого не мог вынести даже  и  мертвец.  Не
успел  булочник,  закрывши  пальцем  свою  правую  ноздрю,  потянуть   левою
полгорсти, как мертвец чихнул так сильно, что совершенно забрызгал  им  всем
троим глаза. Покамест они поднесли кулаки  протереть  их,  мертвеца  и  след
пропал, так что они не знали даже, был ли он, точно, в их руках. С этих  пор
будочники получили такой страх к мертвецам, что  даже  опасались  хватать  и
живых, и только издали покрикивали: "Эй, ты,  ступай  своею  дорогою!"  -  и
мертвец-чиновник стал показываться даже за Калинкиным мостом, наводя немалый
страх на всех робких людей. Но  мы,  однако  же,  совершенно  оставили  одно
значительное  лицо,  который,  по-настоящему,  едва  ли  не   был   причиною
фантастического направления, впрочем, совершенно  истинной  истории.  Прежде
всего долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо  скоро
по уходе бедного, распеченного в пух Акакия Акакиевича  почувствовал  что-то
вроде сожаления. Сострадание было ему не чуждо;  его  сердцу  были  доступны
многие добрые движения, несмотря  на  то  что  чин  весьма  часто  мешал  им
обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он  даже
задумался о бедном Акакии  Акакиевиче.  И  с  этих  пор  почти  всякий  день
представлялся ему бледный  Акакий  Акакиевич,  не  выдержавший  должностного
распеканья. Мысль о нем до такой степени тревожила его, что неделю спустя он
решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как  и  нельзя  ли  в
самом деле чем помочь ему; и когда донесли ему, что  Акакий  Акакиевич  умер
скоропостижно в горячке, он остался даже пораженным, слышал упреки совести и
весь день  был  не  в  духе.  Желая  сколько-нибудь  развлечься  и  позабыть
неприятное впечатление, он отправился на вечер к одному из приятелей  своих,
у которого нашел порядочное общество, а что всего лучше - все там были почти
одного и того же чина, так что он совершенно ничем не мог быть  связан.  Это
имело удивительное действие на душевное его  расположение.  Он  развернулся,
сделался приятен в разговоре, любезен - словом, провел вечер очень  приятно.
За ужином выпил он стакана два шампанского - средство, как известно, недурно
действующее в рассуждении веселости. Шампанское сообщило ему расположение  к
разным экстренностям, а именно: он решил не ехать еще  домой,  а  заехать  к
одной  знакомой  даме,   Каролине   Ивановне,   даме,   кажется,   немецкого
происхождения, к которой он чувствовал  совершенно  приятельские  отношения.
Надобно сказать, что значительное лицо был уже  человек  немолодой,  хороший
супруг, почтенный отец семейства. Два сына, из которых  один  служил  уже  в
канцелярии, и миловидная шестнадцатилетняя дочь  с  несколько  выгнутым,  но
хорошеньким носиком приходили всякий день целовать его  руку,  приговаривая:
"bonjour, papa". Супруга его, еще женщина свежая и даже  ничуть  не  дурная,
давала ему прежде поцеловать свою руку и потом, переворотивши ее  на  другую
сторону, целовала его  руку.  Но  значительное  лицо,  совершенно,  впрочем,
довольный  домашними  семейными  нежностями,  нашел  приличным   иметь   для
дружеских отношений приятельницу в другой  части  города.  Эта  приятельница
была ничуть не лучше и не моложе жены его; но  такие  уж  задачи  бывают  на
свете, и судить об них  не  наше  дело.  Итак,  значительное  лицо  сошел  с
лестницы, сел в сани и сказал  кучеру:  "К  Каролине  Ивановне",  -  а  сам,
закутавшись весьма роскошно  в  теплую  шинель,  оставался  в  том  приятном
положении, лучше которого и не выдумаешь  для  русского  человека,  то  есть
когда сам ни о чем не думаешь, а между тем мысли сами лезут в  голову,  одна
другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и  искать  их.  Полный
удовольствия, он слегка припоминал все веселые  места  проведенного  вечера,
все слова, заставившие хохотать  небольшой  круг;  многие  из  них  он  даже
повторял вполголоса и нашел, что они всь так же  смешны,  как  и  прежде,  а
потому не мудрено, что и сам посмеивался от души. Изредка мешал ему,  однако
же, порывистый ветер, который, выхватившись вдруг бог знает откуда и невесть
от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая  ему  туда  клочки  снега,
хлобуча, как парус, шинельный воротник  или  вдруг  с  неестественною  силою
набрасывая ему его на голову и доставляя, таким образом, вечные  хлопоты  из
него выкарабкиваться. Вдруг почувствовал значительное лицо, что его  ухватил
кто-то  весьма  крепко  за  воротник.  Обернувшись,  он   заметил   человека
небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем
Акакия  Акакиевича.  Лицо  чиновника  было  бледно,  как  снег,  и   глядело
совершенным мертвецом. Но ужас значительного  лица  превзошел  все  границы,
когда он увидел, что рот мертвеца покривился и,  пахнувши  на  него  страшно
могилою, произнес такие речи: "А! так вот ты наконец! наконец я  тебя  того,
поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об  моей,  да
еще и распек, - отдавай же теперь свою!" Бедное значительное  лицо  чуть  не
умер. Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и  хотя,
взглянувши на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: "У,  какой
характер!" -  но  здесь  он,  подобно  весьма  многим,  имеющим  богатырскую
наружность, почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опасаться
насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам даже  скинул  поскорее  с
плеч шинель свою и закричал кучеру не своим  голосом:  "Пошел  во  весь  дух
домой!"  Кучер,  услышавши  голос,  который   произносится   обыкновенно   в
решительные минуты и даже сопровождается кое-чем гораздо  действительнейшим,
упрятал на всякий случай голову свою в плечи, замахнулся кнутом  и  помчался
как стрела. Минут в  шесть  с  небольшим  значительное  лицо  уже  был  пред
подъездом своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы
к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты  и
провел ночь весьма в большом беспорядке, так что на другой  день  поутру  за
чаем дочь ему сказала прямо: "Ты  сегодня  совсем  бледен,  папа".  Но  папа
молчал и никому ни слова о том, что с ним случилось, и где он  был,  и  куда
хотел ехать. Это происшествие сделало на него сильное впечатление.  Он  даже