Старуха подошла к забору.
     - Что это у тебя, бабуся, такое?
     - Видите сами, ружье.
     - Какое ружье?
     - Кто его знает какое! Если б оно было мое, то я, может быть,  и  знала
бы, из чего оно сделано. Но оно панское.
     Иван Иванович встал и  начал  рассматривать  ружье  со  всех  сторон  и
позабыл дать выговор старухе  за  то,  что  повесила  его  вместе  с  шпагою
проветривать.
     - Оно, должно думать, железное, - продолжала старуха.
     - Гм! железное.  Отчего  ж  оно  железное?  -  говорил  про  себя  Иван
Иванович. - А давно ли оно у пана?
     - Может быть, и давно.
     - Хорошая вещица - продолжал Иван Иванович. - Я выпрошу  его.  Что  ему
делать с ним? Или променяюсь на что-нибудь. Что, бабуся, дома пан?
     - Дома.
     - Что он? лежит?
     - Лежит.
     - Ну, хорошо; я приду к нему.
     Иван Иванович оделся, взял в руки суковатую палку от собак, потому  что
в Миргороде гораздо более их попадается на улице, нежели людей, и пошел.
     Двор Ивана Никифоровича хотя был возле двора Ивана  Ивановича  и  можно
было перелезть из одного в другой через  плетень,  однако  ж  Иван  Иванович
пошел улицею. С этой улицы нужно было перейти в переулок,  который  был  так
узок, что если случалось встретиться в нем двум повозкам в одну  лошадь,  то
они уже не могли разъехаться и оставались в  таком  положении  до  тех  пор,
покамест, схвативши за задние колеса, не вытаскивали их каждую  в  противную
сторону на улицу. Пешеход же убирался, как цветами, репейниками,  росшими  с
обеих сторон возле забора. На этот переулок выходили с одной  стороны  сарай
Ивана Ивановича, с другой - амбар, ворота и голубятня Ивана Никифоровича.
     Иван Иванович подошел к воротам, загремел щеколдой:  извнутри  поднялся
собачий лай; но  разношерстная  стая  скоро  побежала,  помахивая  хвостами,
назад, увидевши, что это было знакомое лицо. Иван Иванович перешел двор,  на
котором  пестрели  индейские   голуби,   кормимые   собственноручно   Иваном
Никифоровичем, корки арбузов и  дынь,  местами  зелень,  местами  изломанное
колесо, или обруч из бочки, или валявшийся мальчишка в запачканной  рубашке,
- картина, которую любят живописцы! Тень от  развешанных  платьев  покрывала
почти весь двор и  сообщала  ему  некоторую  прохладу.  Баба  встретила  его
поклоном и, зазевавшись, стала на одном  месте.  Перед  домом  охорашивалось
крылечко с навесом на двух дубовых столбах -  ненадежная  защита  от  солнца
которое в это время в Малороссии не любит шутить и обливает пешехода  с  ног
до головы жарким потом. Из этого можно было видеть, как сильно было  желание
у Ивана Ивановича приобресть необходимую вещь,  когда  он  решился  выйти  в
такую пору, изменив даже своему всегдашнему обыкновению прогуливаться только
вечером.
     Комната, в которую вступил Иван Иванович, была совершенно темна, потому
что ставни были закрыты, и  солнечный  луч,  проходя  в  дыру,  сделанную  в
ставне, принял радужный цвет и, ударяясь в противостоящую стену, рисовал  на
ней пестрый ландшафт из очеретяных  крыш,  дерев  и  развешанного  на  дворе
платья, все только в  обращенном  виде.  От  этого  всей  комнате  сообщался
какой-то чудный полусвет.
     - Помоги бог!- сказал Иван Иванович.
     - А! здравствуйте, Иван Иванович! -  отвечал  голос  из  угла  комнаты.
Тогда  только  Иван  Иванович  заметил  Ивана  Никифоровича,   лежащего   на
разостланном на полу ковре. - Извините, что я перед вами в натуре.
     Иван Никифорович лежал безо всего, даже без рубашки.
     - Ничего. Почивали ли вы сегодня, Иван Никифорович?
     - Почивал. А вы почивали, Иван Иванович?
     - Почивал.
     - Так вы теперь и встали?
     - Я теперь встал? Христос с вами, Иван Никифорович! как можно спать  до
сих пор! Я  только  что  приехал  из  хутора.  Прекрасные  жита  по  дороге!
восхитительные! и сено такое рослое, мягкое, злачное!
     - Горпина! - закричал Иван Никифорович, - принеси Ивану Ивановичу водки
да пирогов со сметаною.
     - Хорошее время сегодня.
     - Не хвалите, Иван Иванович. Чтоб его черт  взял!  некуда  деваться  от
жару.
     - Вот-таки нужно помянуть черта. Эй, Иван Никифорович! Вы вспомните мое
слово, да уже будет поздно: достанется вам на  том  свете  за  богопротивные
слова.
     - Чем же я обидел вас, Иван Иванович? Я не тронул ни  отца,  ни  матери
вашей. Не знаю, чем я вас обидел.
     - Полно уже, полно, Иван Никифорович!
     - Ей-богу, я не обидел вас, Иван Иванович!
     - Странно, что перепела до сих пор нейдут под дудочку.
     - Как вы себе хотите, думайте, что вам угодно, только я вас  не  обидел
ничем.
     - Не знаю, отчего они нейдут, - говорил Иван Иванович, как бы не слушая
Ивана Никифоровича. - Время ли  не  приспело  еще,  только  время,  кажется,
такое, какое нужно.
     - Вы говорите, что жита хорошие?
     - Восхитительные жита, восхитительные!
     За сим последовало молчание.
     - Что эти вы, Иван Никифорович, платье развешиваете? -  наконец  сказал
Иван Иванович.
     - Да, прекрасное, почти новое платье загноила  проклятая  баба.  Теперь
проветриваю; сукно тонкое, превосходное, только вывороти  -  и  можно  снова
носить.
     - Мне там понравилась одна вещица, Иван Никифорович.
     - Какая?
     - Скажите, пожалуйста, на что вам это ружье, что выставлено выветривать
вместе с платьем? - Тут Иван Иванович поднес табаку. - Смею  ли  просить  об
одолжении?
     - Ничего, одолжайтесь! я понюхаю своего! - При  этом  Иван  Никифорович
пощупал вокруг себя и достал рожок. - Вот глупая баба, так она и ружье  туда
же повесила! Хороший табак жид делает в Сорочинцах. Я не знаю, что он кладет
туда, а такое душистое! На канупер немножко похоже. Вот  возьмите,  раздуйте
немножко во рту. Не правда ли, похоже на канупер? Возьмите, одолжайтесь!
     - Скажите, пожалуйста, Иван Никифорович,  я  все  насчет  ружья:что  вы