Так я все веду речь эту не к тому, чтобы  начать  войну  с  бусурменами:  мы
обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому  что  мы  клялись  по
закону нашему.
     - Что ж он путает такое? - сказал про себя Бульба.
     - Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская честь не
велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с  челнами  одних
молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии. Как думаете, панове?
     - Веди, веди всех! - закричала со всех  сторон  толпа.  -  За  веру  мы
готовы положить головы!
     Кошевой  испугался;  он  ничуть  не  хотел  подымать  всего  Запорожья:
разорвать мир ему казалось в этом случае делом неправым.
     - Позвольте, панове, еще одну речь держать!
     - Довольно! - кричали запорожцы, - лучше не скажешь!
     - Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей воли. Уж дело известное,
и по Писанью известно, что глас народа - глас божий. Уж  умнее  того  нельзя
выдумать, что весь народ выдумал. Только вот что: вам известно, панове,  что
султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы. А
мы тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б не
побоялись. А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки,
в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади  укусят  за
пяты, да и больно укусят. Да если уж пошло на то, чтобы говорить  правду,  у
нас и челнов нет  столько  в  запасе,  да  и  пороху  не  намолото  в  таком
количестве, чтобы можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад: я  слуга
вашей воли.
     Хитрый атаман замолчал. Кучи начали переговариваться, куренные  атаманы
совещаться; пьяных, к счастью, было немного, и потому  решились  послушаться
благоразумного совета.
     В тот же час отправились несколько  человек  на  противуположный  берег
Днепра, в войсковую скарбницу, где, в неприступных тайниках, под водою  и  в
камышах, скрывалась войсковая казна и часть  добытых  у  неприятеля  оружий.
Другие все бросились к челнам, осматривать их и  снаряжать  в  дорогу.  Вмиг
толпою народа наполнился берег. Несколько плотников  явились  с  топорами  в
руках. Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы,  с  проседью  в
усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по  колени  в  воде  и  стягивали
челны с берега крепким канатом. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие
деревья. Там обшивали досками  челн;  там,  переворотивши  его  вверх  дном,
конопатили и смолили; там увязывали к  бокам  других  челнов,  по  козацкому
обычаю, связки длинных камышей, чтобы не  затопило  челнов  морскою  волною;
там, дальше по всему прибрежью, разложили костры и кипятили в медных казанах
смолу на заливанье судов. Бывалые и старые поучали молодых. Стук  и  рабочий
крик подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берег.
     В это время большой паром начал причаливать к берегу. Стоявшая  на  нем
толпа людей еще издали махала руками. Это были козаки в оборванных  свитках.
Беспорядочный наряд - у многих ничего не было, кроме рубашки  и  коротенькой
трубки в зубах, - показывал, что они или только что  избегнули  какой-нибудь
беды, или же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле.  Из
среды их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек  лет
пятидесяти. Он кричал и махал рукою сильнее всех, но  за  стуком  и  криками
рабочих не было слышно его слов.
     - А с чем приехали? - спросил кошевой, когда паром приворотил к берегу.
     Все рабочие, остановив свои работы и подняв топоры и долота, смотрели в
ожидании.
     - С бедою! - кричал с парома приземистый козак.
     - С какою?
     - Позвольте, панове запорожцы, речь держать?
     - Говори!
     - Или хотите, может быть, собрать раду?
     - Говори, мы все тут.
     Народ весь стеснился в одну кучу.
     - А вы разве ничего не слыхали о том, что делается на гетьманщине?
     - А что? - произнес один из куренных атаманов.
     - Э! что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что  вы  ничего  не
слыхали.
     - Говори же, что там делается?
     - А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.
     - Да говори нам, что делается, собачий сын! - закричал один  из  толпы,
как видно, потеряв терпение.
     - Такая пора теперь завелась, что уже церкви святые теперь не наши.
     - Как не наши?
     - Теперь у жидов они на аренде. Если жиду вперед  не  заплатишь,  то  и
обедни нельзя править.
     - Что ты толкуешь?
     - И если рассобачий жид не  положит  значка  нечистою  своею  рукою  на
святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.
     - Врет он, паны-браты, не может быть  того,  чтобы  нечистый  жид  клал
значок на святой пасхе!
     - Слушайте!.. еще не то  расскажу:  и  ксендзы  ездят  теперь  по  всей
Украйне в таратайках. Да не то беда,  что  в  таратайках,  а  то  беда,  что
запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не  то
расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских  риз.  Вот  какие
дела водятся на Украйне, панове! А вы тут сидите на  Запорожье  да  гуляете,
да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей -
ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.
     - Стой, стой! - прервал  кошевой,  дотоле  стоявший,  потупив  глаза  в
землю, как и все запорожцы, которые в важных  делах  никогда  не  отдавались
первому порыву, но молчали и между тем в  тишине  совокупляли  грозную  силу
негодования. - Стой! и я скажу слово. А что ж вы - так бы и  этак  поколотил
черт вашего батька! - что ж вы делали сами? Разве у вас сабель не было,  что
ли? Как же вы попустили такому беззаконию?
     - Э, как попустили  такому  беззаконию!  А  попробовали  бы  вы,  когда
пятьдесят тысяч было одних ляхов! да и - нечего  греха  таить  -  были  тоже
собаки и между нашими, уж приняли их веру.
     - А гетьман ваш, а полковники что делали?
     - Наделали полковники таких дел, что не приведи бог и нам никому.
     - Как?
     - А так, что уж теперь гетьман,  заваренный  в  медном  быке,  лежит  в
Варшаве, а полковничьи руки и головы  развозят  по  ярмаркам  напоказ  всему
народу. Вот что наделали полковники!
     Всколебалась вся толпа. Сначала пронеслось по  всему  берегу  молчание,
подобное тому, как бывает перед свирепою  бурею,  а  потом  вдруг  поднялись