- В спину тебе шило! - кричала с бранью толпа. - Что он за козак, когда
проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!
     - Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!
     - Не хотим Бородатого! К нечистой матери Бородатого!
     - Кричите Кирдягу! - шепнул Тарас Бульба некоторым.
     - Кирдягу! Кирдягу! - кричала толпа. - Бородатого! Бородатого! Кирдягу!
Кирдягу! Шила! К черту с Шилом! Кирдягу!
     Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли  из
толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали  личным
участьем своим в избрании.
     - Кирдягу! Кирдягу! - раздавалось сильнее прочих. - Бородатого!
     Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал.
     - Ступайте за Кирдягою! - закричали.
     Человек десяток козаков отделилось тут же из толпы;  некоторые  из  них
едва держались  на  ногах  -  до  такой  степени  успели  нагрузиться,  -  и
отправились прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.
     Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак,  давно  уже  сидел  в  своем
курене и как будто бы не ведал ни о чем происходившем.
     - Что, панове, что вам нужно? - спросил он.
     - Иди, тебя выбрали в кошевые!..
     - Помилосердствуйте, панове! - сказал Кирдяга. - Где мне быть  достойну
такой чести! Где  мне  быть  кошевым!  Да  у  меня  и  разума  не  хватит  к
отправленью такой должности. Будто уже никого лучшего  не  нашлось  в  целом
войске?
     - Ступай же, говорят тебе! - кричали запорожцы. Двое  из  них  схватили
его под руки, и как он ни  упирался  ногами,  но  был  наконец  притащен  на
площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем  сзади  кулаками,  пинками  и
увещаньями. - Не пяться же, чертов сын! Принимай  же  честь,  собака,  когда
тебе дают ее!
     Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг.
     - Что, панове? - провозгласили во весь народ приведшие его. -  Согласны
ли вы, чтобы сей козак был у нас кошевым?
     - Все согласны! - закричала толпа, и от крику долго гремело все поле.
     Один из старшин  взял  палицу  и  поднес  ее  новоизбранному  кошевому.
Кирдяга, по обычаю, тотчас же  отказался.  Старшина  поднес  в  другой  раз.
Кирдяга отказался и в другой раз и потом уже, за третьим разом, взял палицу.
Ободрительный крик раздался по  всей  толпе,  и  вновь  далеко  загудело  от
козацкого крика все поле. Тогда выступило из средины  народа  четверо  самых
старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не  было  на  Сечи,
ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и,  взявши  каждый  в  руки
земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее
ему на голову. Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по  щекам
и все лицо замазала ему грязью. Но Кирдяга стоял не сдвинувшись и благодарил
козаков за оказанную честь.
     Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были  ли
так рады другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему  кошевому;  к
тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним  в  одних  и  тех  же
сухопутных и морских походах, деля суровости и  труды  боевой  жизни.  Толпа
разбрелась тут же праздновать избранье, и поднялась  гульня,  какой  еще  не
видывали дотоле Остап и Андрий. Винные шинки были разбиты;  мед,  горелка  и
пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и  тому,  что  сами
остались целы. Вся ночь прошла в  криках  и  песнях,  славивших  подвиги.  И
взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших  по  улицам  с
бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых
держали на Сечи для пенья  в  церкви  и  для  восхваленья  запорожских  дел.
Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно было,  как
то там, то в другом  месте  падал  на  землю  козак.  Как  товарищ,  обнявши
товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился  вместе  с  ним.  Там
гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему  улечься,
и лег прямо на деревянную  колоду.  Последний,  который  был  покрепче,  еще
выводил какие-то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила,  и
тот повалился - и заснула вся Сечь.


IV

     А на другой день Тарас  Бульба  уже  совещался  с  новым  кошевым,  как
поднять запорожцев на какое-нибудь дело. Кошевой был умный и  хитрый  козак,
знал  вдоль  и  поперек  запорожцев  и  сначала  сказал:  "Не  можно  клятвы
преступить, никак не можно". А потом, помолчавши, прибавил: "Ничего,  можно;
клятвы мы не преступим, а так  кое-что  придумаем.  Пусть  только  соберется
народ, да не то чтобы по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж знаете,
как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на  площадь,  будто  бы
ничего не знаем".
     Не прошло часу после их разговора, как уже грянули в  литавры.  Нашлись
вдруг и хмельные и неразумные козаки. Миллион козацких шапок  высыпал  вдруг
на площадь. Поднялся говор:  "Кто?..  Зачем?..  Из-за  какого  дела  пробили
сбор?" Никто не отвечал. Наконец в том и в другом  углу  стало  раздаваться:
"Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!.. Вот старшины  забайбачились
наповал, позаплыли жиром очи!.. Нет, видно, правды на свете!" Другие  козаки
слушали сначала, а потом и сами стали говорить: "А  и  вправду  нет  никакой
правды на свете!" Старшины казались  изумленными  от  таких  речей.  Наконец
кошевой вышел вперед и сказал:
     - Позвольте, панове запорожцы, речь держать!
     - Держи!
     - Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове  добродийство,  -  да
вы,  может  быть,  и  сами  лучше  это  знаете,  -  что   многие   запорожцы
позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь
и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь,  что  есть  много
таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война,  тогда  как
молодому человеку, - и сами знаете, панове, - без войны  не  можно  пробыть.
Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?
     "Он хорошо говорит", - подумал Бульба.
     - Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил  это  для  того,  чтобы
нарушить мир: сохрани бог! Я только так это говорю. Притом  же  у  нас  храм
божий - грех сказать, что такое:  вот  сколько  лет  уже,  как,  по  милости
божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи  церковь,  но  даже
образа без всякого убранства. Хотя  бы  серебряную  ризу  кто  догадался  им
выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки.  Да
и даяние их было бедное, потому что почти всь пропили еще при  жизни  своей.