с шумом ринулось на него. Тут память от него улетела, и он, как
страшный  жилец  тесного  гроба, остался нем и недвижим посреди
дороги.

         IX
                               Ще спереду i так, i так;
                            А ззаду, ей же ей, на черта!
                                   Из простонародной сказки

     -- Слышишь, Влас, -- говорил, приподнявшись ночью, один из
толпы спавшего на улице народа, --  возле  нас  кто-то  помянул
черта!
     --  Мне  какое  дело?  -- проворчал, потягиваясь, лежавший
возле него цыган, -- хоть бы и всех своих родичей помянул.
     -- Но ведь так закричал, как будто давят его!
     -- Мало ли чего человек не соврет спросонья!
     -- Воля твоя, хоть посмотреть нужно; а выруби-ка огня!
     Другой цыган, ворча про себя, поднялся на ноги,  два  раза
осветил  себя  искрами, будто молниями, раздул губами трут и, с
каганцом  в  руках,  обыкновенною  малороссийскою   светильнею,
состоящею   из  разбитого  черепка,  налитого  бараньим  жиром,
отправился, освещая дорогу.
     -- Стой! здесь лежит что-то; свети сюда!
     Тут прислало к ним еще несколько человек.
     -- Что лежит, Влас?
     -- Так, как будто бы два человека:  один  наверху,  другой
нанизу; который из них черт, уже и не распознаю!
     -- А кто наверху?
     -- Баба!
     -- Ну вот, это ж то и есть черт!
     Всеобщий хохот разбудил почти всю улицу.
     --  Баба  взлезла  на человека; ну, верно, баба эта знает,
как ездить! -- говорил один из окружавшей толпы.
     -- Смотрите, братцы! -- говорил другой,  поднимая  черепок
из горшка, которого одна только уцелевшая половина держалась на
голове  Черевика,  --  какую  шапку  надел  на себя этот добрый
молодец!
     Увеличившийся  шум  и  хохот  заставили   очнуться   наших
мертвецов,  Солопия  и  его супругу, которые, полные прошедшего
испуга, долго глядели в ужасе неподвижными глазами  на  смуглые
лица  цыган:  озаряясь светом, неверно и трепетно горевшим, они
казались диким сонмищем гномов,  окруженных  тяжелым  подземным
паром, в мраке непробудной ночи.

X
                            Цур тобi, пек тобi, сатанинське
                         навожденiе!
                                  Из малороссийской комедии

     Свежесть  утра веяла над пробудившимися Сорочинцами. Клубы
дыму со всех труб  понеслись  навстречу  показавшемуся  солнцу.
Ярмарка  зашумела.  Овцы заблеяли, лошади заржали; крик гусей и
торговок понесся снова по всему табору -- и страшные толки  про
красную  свитку, наведшие такую робость на народ в таинственные
часы сумерек, исчезли с появлением утра.
     Зевая и потягиваясь, дремал Черевик  у  кума,  под  крытым
соломою сараем, между волов, мешков муки и пшеницы, и, кажется,
вовсе  не  имел  желания расстаться с своими грезами, как вдруг
услышал  голос,  так  же  знакомый,   как   убежище   лени   --
благословенная  печь  его  хаты или шинок дальней родственницы,
находившийся не далее десяти шагов от его порога.
     -- Вставай, вставай! -- дребезжала на ухо нежная  супруга,
дергая его изо всей силы за руку.
     Черевик  вместо  ответа надул щеки и начал болтать руками,
подражая барабанному бою.
     -- Сумасшедший! -- закричала она, уклоняясь от взмаха руки
его, которою он чуть было не задел ее по лицу.
     Черевик поднялся, протер немного глаза и посмотрел вокруг.
     -- Враг меня возьми, если мне, голубко,  не  представилась
твоя  рожа  барабаном, на котором меня заставили выбивать зорю,
словно москаля, те самые свиные рожи, от которых,  как  говорит
кум...
     --  Полно,  полно  тебе  чепуху молоть! Ступай веди скорей
кобылу на продажу. Смех, право, людям: приехали  на  ярмарку  и
хоть бы горсть пеньки продали...
     --  Как  же,  жинка,  --  подхватил Солопий, -- с нас ведь
теперь смеяться будут.
     -- Ступай! ступай! с тебя и без того смеются!
     -- Ты видишь, что я еще не умывался, -- продолжал Черевик,
зевая и почесывая спину  и  стараясь,  между  прочим,  выиграть
время для своей лени.
     --  Вот некстати пришла блажь быть чистоплотным! Когда это
за тобою водилось? Вот рушник, оботри свою маску...
     Тут схватила она что-то свернутое в комок --  и  с  ужасом
отбросила от себя: это был красный обшлаг свитки!
     --  Ступай делай свое дело, -- повторила она, собравшись с
духом, своему супругу, видя, что у него страх отнял ноги и зубы
колотились один об другой.
     -- Будет продажа теперь! -- ворчал он сам себе,  отвязывая
кобылу  и  ведя  ее на площадь. -- Недаром, когда я сбирался на
эту проклятую ярмарку, на душе было так тяжело, как  будто  кто
взвалил   на   тебя   дохлую  корову,  и  волы  два  раза  сами
поворачивали домой. Да чуть ли еще, как вспомнил я теперь, не в
понедельник мы выехали. Ну, вот и зло все!.. Неугомонен и  черт
проклятый:  носил  бы  уже  свитку  без одного рукава; так нет,
нужно же добрым людям не давать покою. Будь, примерно, я  черт,
--  чего,  оборони  боже,  --  стал  ли бы я таскаться ночью за
проклятыми лоскутьями?
     Тут философствование нашего Черевика прервано было толстым
и резким голосом. Пред ним стоял высокий цыган.