Одиноко  в  стороне  тащился  на  истомленных  волах  воз,
наваленный   мешками,   пенькою,  полотном  и  разною  домашнею
поклажею, за  которым  брел,  в  чистой  полотняной  рубашке  и
запачканных  полотняных  шароварах,  его  хозяин. Ленивою рукой
обтирал он катившийся  градом  пот  со  смуглого  лица  и  даже
капавший   с   длинных   усов,   напудренных   тем   неумолимым
парикмахером, который без зову является и к красавице и к уроду
и  насильно  пудрит  несколько   тысяч   уже   лет   весь   род
человеческий.  Рядом  с  ним  шла  привязанная  к  возу кобыла,
смиренный  вид  которой  обличал  преклонные  лета  ее.   Много
встречных,  и  особливо  молодых  парубков,  брались  за шапку,
поравнявшись с нашим мужиком. Однако ж не седые усы и не важная
поступь его заставляли это делать; стоило только поднять  глаза
немного  вверх,  чтоб  увидеть причину такой почтительности: на
возу сидела хорошенькая дочка  с  круглым  личиком,  с  черными
бровями,   ровными  дугами  поднявшимися  над  светлыми  карими
глазами,  с   беспечно   улыбавшимися   розовыми   губками,   с
повязанными  на  голове  красными  и  синими  лентами, которые,
вместе с длинными  косами  и  пучком  полевых  цветов,  богатою
короною  покоились на ее очаровательной головке. Все, казалось,
занимало ее; все было ей чудно, ново...  и  хорошенькие  глазки
беспрестанно  бегали  с  одного  предмета  на  другой.  Как  не
рассеяться! в первый раз на ярмарке! Девушка в осьмнадцать  лет
в первый раз на ярмарке!.. Но ни один из прохожих и проезжих не
знал,  чего  ей  стоило  упросить отца взять с собою, который и
душою рад бы был это сделать прежде, если бы  не  злая  мачеха,
выучившаяся  держать  его  в  руках  так же ловко, как он вожжи
своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь  на
продажу. Неугомонная супруга... но мы и позабыли, что и она тут
же  сидела  на высоте воза, в нарядной шерстяной зеленой кофте,
по которой, будто по горностаевому меху, нашиты были  хвостики,
красного  только  цвета,  в  богатой  плахте,  пестревшей,  как
шахматная доска,  и  в  ситцевом  цветном  очипке,  придававшем
какую-то  особенную  важность  ее  красному,  полному  лицу, по
которому проскальзывало что-то столь неприятное,  столь  дикое,
что каждый тотчас спешил перенести встревоженный взгляд свой на
веселенькое личико дочки.
     Глазам  наших путешественников начал уже открываться Псёл;
издали уже веяло прохладою, которая казалась ощутительнее после
томительного,   разрушающего    жара.    Сквозь    темно--    и
светло-зеленые  листья  небрежно  раскиданных по лугу осокоров,
берез и тополей засверкали огненные, одетые  холодом  искры,  и
река-красавица  блистательно обнажила серебряную грудь свою, на
которую роскошно падали зеленые кудри дерев.  Своенравная,  как
она  в  те  упоительные  часы, когда верное зеркало так завидно
заключает в себе ее полное  гордости  и  ослепительного  блеска
чело, лилейные плечи и мраморную шею, осененную темною, упавшею
с   русой   головы  волною,  когда  с  презрением  кидает  одни
украшения, чтобы заменить их другими, и капризам ее конца  нет,
--  она  почти  каждый год переменяла свои окрестности, выбирая
себе  новый  путь  и  окружая   себя   новыми,   разнообразными
ландшафтами.  Ряды  мельниц  подымали  на  тяжелые  колеса свои
широкие волны и мощно кидали их,  разбивая  в  брызги,  обсыпая
пылью   и  обдавая  шумом  окрестность.  Воз  с  знакомыми  нам
пассажирами взъехал в это время на мост, и река во всей красоте
и величии, как цельное стекло, раскинулась  перед  ними.  Небо,
зеленые  и  синие  леса  люди, возы с горшками, мельницы -- все
опрокинулось, стояло и ходило вверх ногами, не падая в  голубую
прекрасную  бездну. Красавица наша задумалась, глядя на роскошь
вида,  и  позабыла  даже  лущить  свой  подсолнечник,   которым
исправно  занималась  во все продолжение пути, как вдруг слова:
"Ай да дивчина!" -- поразили слух ее. Оглянувшисъ, увидела  она
толпу  стоявших  на  мосту  парубков,  из  которых один, одетый
пощеголеватее  прочих,  в  белой  свитке  и   в   серой   шапке
решетиловских  смушек,  подпершись в бока, молодецки поглядывал
на проезжающих. Красавица не могла не заметить его загоревшего,
но исполненного приятности  лица  и  огненных  очей,  казалось,
стремившихся  видеть  ее  насквозь, и потупила глаза при мысли,
что, может быть, ему принадлежало произнесенное слово.
     -- Славная дивчина! -- продолжал парубок в  белой  свитке,
не  сводя  с  нее глаз. -- Я бы отдал все свое хозяйство, чтобы
поцеловать ее. А вот впереди и дьявол сидит!
     Хохот поднялся со всех сторон; но разряженной сожительнице
медленно  выступавшего  супруга  не  слишком  показалось  такое
приветствие:  красные  щеки ее превратились в огненные, и треск
отборных слов посыпался дождем на голову разгульного парубка
     -- Чтоб ты подавился, негодный бурлак!  Чтоб  твоего  отца
горшком  в  голову  стукнуло!  Чтоб  он подскользнулся на льду,
антихрист проклятый! Чтоб ему на том свете черт бороду обжег!
     -- Вишь, как ругается! -- сказал парубок, вытаращив на нее
глаза, как будто озадаченный таким сильным  залпом  неожиданных
приветствий,  --  и  язык у нее, у столетней ведьмы, не заболит
выговорить эти слова.
     --  Столетней!  --  подхватила   пожилая   красавица.   --
Нечестивец! поди умойся наперед! Сорванец негодный! Я не видала
твоей  матери, но знаю, что дрянь! и отец дрянь! и тетка дрянь!
Столетней! что у него молоко еще на губах...
     Тут воз начал спускаться с мосту,  и  последних  слов  уже
невозможно  было  расслушать;  но  парубок  не  хотел, кажется,
кончить этим: не думая долго, схватил он комок грязи и  швырнул
вслед за нею. Удар был удачнее, нежели можно было предполагать:
весь  новый  ситцевый  очипок  забрызган  был  грязью,  и хохот
разгульных повес удвоился  с  новою  силой.  Дородная  щеголиха
вскипела  гневом; но воз отъехал в это время довольно далеко, и
месть  ее  обратилась  на  безвинную  падчерицу  и   медленного
сожителя,  который,  привыкнув  издавна  к  подобным  явлениям,
сохранял упорное молчание и хладнокровно принимал мятежные речи
разгневанной супруги. Однако ж,  несмотря  на  это,  неутомимый
язык  ее  трещал и болтался во рту до тех пор, пока не приехали
они в пригородье к старому знакомому  и  куму,  козаку  Цыбуле.