Не журися, козаченьку,
                                   Ще ти молоденький!
                                            Малоросс. песня

     Рассеянно  глядел  парубок  в  белой свитке, сидя у своего
воза, на глухо  шумевший  вокруг  него  народ.  Усталое  солнце
уходило  от  мира,  спокойно  пропылав  свой  полдень и утро; и
угасающий  день  пленительно  и  ярко  румянился.  Ослепительно
блистали  верхи  белых  шатров  и яток, осененные каким-то едва
приметным  огненно-розовым  светом.  Стекла  наваленных  кучами
оконниц  горели;  зеленые  фляжки  и чарки на столах у шинкарок
превратились в огненные; горы дынь,  арбузов  и  тыкв  казались
вылитыми  из  золота  и  темной меди. Говор приметно становился
реже и глуше,  и  усталые  языки  перекупок,  мужиков  и  цыган
ленивее  и  медленнее  поворачивались. Где-где начинал сверкать
огонек, и благовонный пар от варившихся галушек  разносился  по
утихавшим улицам.
     --   О  чем  загорюнился,  Грицько?  --  вскричал  высокий
загоревший цыган, ударив по плечу нашего  парубка.  --  Что  ж,
отдавай волы за двадцать!
     -- Тебе бы всё волы да волы. Вашему племени все бы корысть
только. Поддеть да обмануть доброго человека.
     --  Тьфу,  дьявол!  да  тебя  не на шутку забрало. Уж не с
досады ли, что сам навязал себе невесту?
     -- Нет, это не по-моему:  я  держу  свое  слово;  что  раз
сделал, тому и навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет совести,
видно,  и  на полшеляга: сказал, да и назад... Ну, его и винить
нечего, он пень, да и  полно.  Все  это  штуки  старой  ведьмы,
которую мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули на все бока! Эх,
если  бы  я  был царем или паном великим, я бы первый перевешал
всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам...
     -- А спустишь волов за двадцать, если мы заставим Черевика
отдать нам Параску?
     В недоумении посмотрел на него Грицько. В  смуглых  чертах
цыгана  было  что-то  злобное,  язвительное,  низкое  и  вместе
высокомерное: человек,  взглянувший  на  него,  уже  готов  был
сознаться, что в этой чудной душе кипят достоинства великие, но
которым   одна  только  награда  есть  на  земле  --  виселица.
Совершенно провалившийся между носом и острым подбородком  рот,
вечно  осененный  язвительною улыбкой, небольшие, но живые, как
огонь,  глаза  и  беспрестанно  меняющиеся   на   лице   молнии
предприятий   и   умыслов   --  все  это  как  будто  требовало
особенного, такого же странного для себя костюма, какой  именно
был тогда на нем. Этот темно-коричневый кафтан, прикосновение к
которому,   казалось,   превратило  бы  его  в  пыль;  длинные,
валившиеся по плечам охлопьями черные волосы; башмаки,  надетые
на  босые загорелые ноги, -- все это, казалось, приросло к нему
и составляло его природу.
     -- Не за двадцать, а за пятнадцать отдам, если не  солжешь
только! -- отвечал парубок, не сводя с него испытующих очей.
     --  За  пятнадцать?  ладно!  Смотри  же,  не  забывай:  за
пятнадцать! Вот тебе и синица в задаток!
     -- Ну, а если солжешь?
     -- Солгу -- задаток твой!
     -- Ладно! Ну, давай же по рукам!
     -- Давай!

VI
                         От бiда, Роман iде, от тепер
                     як раз насадить менi бебехiв,
                     та й вам, пане Хомо, не без лиха
                     буде.
                                       Из малоросс. комедии

     --  Сюда,  Афанасий  Иванович!  Вот  тут  плетень  пониже,
поднимайте  ногу,  да  не бойтесь: дурень мой отправился на всю
ночь с кумом под возы, чтоб  москали  на  случай  не  подцепили
чего.
     Так   грозная   сожительница   Черевика  ласково  ободряла
трусливо лепившегося около забора  поповича,  который  поднялся
скоро  на  плетень  и  долго  стоял  в недоумении на нем, будто
длинное страшное привидение,  измеривая  оком,  куда  бы  лучше
спрыгнуть, и, наконец, с шумом обрушился в бурьян.
     --  Вот  беда!  Не ушиблись ли вы, не сломили ли еще, боже
оборони, шеи? -- лепетала заботливая Хивря.
     -- Тс! ничего, ничего, любезнейшая  Хавронья  Никифоровна!
-- болезненно и шепотно произнес попович, подымаясь на ноги, --
выключая    только   уязвления   со   стороны   крапивы,   сего
змиеподобного злака, по выражению покойного отца протопопа.
     -- Пойдемте же теперь в хату; там никого нет. А  я  думала
было  уже,  Афанасий  Иванович, что к вам болячка или соняшница
пристала: нет, да и нет. Каково же вы поживаете? Я слыхала, что
пан-отцу перепало теперь немало всякой всячины!
     -- Сущая безделица, Хавронья  Никифоровна;  батюшка  всего
получил  за  весь  пост  мешков пятнадцать ярового, проса мешка
четыре, книшей с сотню, а кур, если сосчитать, то  не  будет  и
пятидесяти  штук, яйца же большею частию протухлые. Но воистину
сладостные приношения, сказать  примерно,  единственно  от  вас
предстоит получить, Хавронья Никифоровна! -- продолжал попович,
умильно поглядывая на нее и подсовываясь поближе.
     -- Вот вам и приношения, Афанасий Иванович! -- проговорила
она, ставя  на  стол  миски  и  жеманно  застегивая  свою будто
ненарочно  расстегнувшуюся  кофту,  --   варенички,   галушечки
пшеничные, пампушечки, товченички!
     --  Бьюсь об заклад, если это сделано не хитрейшими руками
из  всего  Евина  рода!  --  сказал  попович,   принимаясь   за
товченички  и  подвигая  другою  рукою  варенички. -- Однако ж,
Хавронья Никифоровна, сердце мое жаждет от вас кушанья  послаще
всех пампушечек и галушечек.
     --  Вот  я  уже и не знаю, какого вам еще кушанья хочется,