девушек  голос  и  тоненький  смех  Оксаны.  Все  жилки  в  нем
вздрогнули; бросивши на землю мешки так,  что  находившийся  на
дне дьяк заохал от ушибу и голова икнул во все горло, побрел он
с  маленьким  мешком на плечах вместе с толпою парубков, шедших
следом за девичьей толпою, между которою ему  послышался  голос
Оксаны.
     "Так, это она! стоит, как царица, и блестит черными очами!
Ей рассказывает  что-то видный парубок; верно, забавное, потому
что она смеется. Но она всегда смеется".  Как  будто  невольно,
сам  не  понимая как, протерся кузнец сквозь толпу и стад около
нее.
     -- А, Вакула, ты тут! здравствуй! -- сказала  красавица  с
той же самой усмешкой, которая чуть не сводила Вакулу с ума. --
Ну,  много  наколядовал?  Э, какой маленький мешок! А черевики,
которые носит царица, достал? достань черевики, выйду замуж! --
И, засмеявшись, убежала с толпою.
     Как вкопанный стоял кузнец на одном месте. "Нет, не  могу;
нет  сил  больше...  -- произнес он наконец. -- Но боже ты мой,
отчего она так чертовски хороша? Ее взгляд, и речи, и  все,  ну
вот так и жжет, так и жжет... Нет, невмочь уже пересилить себя!
Пора  положить  конец  всему:  пропадай  душа, пойду утоплюсь в
пролубе, и поминай как звали!"
     Тут решительным  шагом  пошел  он  вперед,  догнал  толпу,
поравнялся с Оксаною и сказал твердым голосом:
     --  Прощай,  Оксана! Ищи себе какого хочешь жениха, дурачь
кого хочешь; а меня не увидишь уже больше на этом свете.
     Красавица казалась удивленною, хотела что-то  сказать,  но
кузнец махнул рукою и убежал.
     --   Куда,  Вакула?  --  кричали  парубки,  видя  бегущего
кузнеца.
     -- Прощайте, братцы! -- кричал в  ответ  кузнец.  --  Даст
бог, увидимся на том свете; а на этом уже не гулять нам вместе.
Прощайте,  не  поминайте  лихом!  Скажите  отцу Кондрату, чтобы
сотворил  панихиду  по  моей  грешной  душе.  Свечей  к  иконам
чудотворца  и  божией  матери, грешен, не обмалевал за мирскими
делами. Все добро, какое найдется в моей  скрыне,  на  церковь!
Прощайте!
     -- Проговоривши это, кузнец принялся снова бежать с мешком
на спине.
     -- Он повредился! -- говорили парубки.
     --  Пропадшая  душа!  --  набожно пробормотала проходившая
мимо старуха. -- Пойти рассказать, как кузнец повесился!
     Вакула между тем, пробежавши несколько  улиц,  остановился
перевесть  духа. "Куда я, в самом деле, бегу? -- подумал он, --
как будто уже все  пропало.  Попробую  еще  средство:  пойду  к
запорожцу Пузатому Пацюку. Он, говорят, знает всех чертей и все
сделает,   что  захочет.  Пойду,  ведь  душе  все  же  придется
пропадать!"
     При этом черт, который долго лежал без  всякого  движения,
запрыгал  в  мешке  от  радости;  но  кузнец,  подумав,  что он
какнибудь зацепил мешок рукою  и  произвел  сам  это  движение,
ударил  по  мешку  дюжим  кулаком  и,  встряхнув его на плечах,
отправился к Пузатому Пацюку.
     Этот Пузатый  Пацюк  был  точно  когда-то  запорожцем;  но
выгнали  его  или  он  сам  убежал из Запорожья, этого никто не
знал. Давно уже, лет десять, а может, и пятнадцать, как он  жил
в  Диканьке. Сначала он жил, как настоящий запорожец: ничего не
работал, спал три  четверти  дня,  ел  за  шестерых  косарей  и
выпивал за одним разом почти по целому ведру; впрочем, было где
и  поместиться, потому что Пацюк, несмотря на небольшой рост, в
ширину был довольно увесист. Притом шаровары, которые носил он,
были так широки, что, какой бы большой ни сделал  он  шаг,  ног
было  совершенно  незаметно,  и  казалось  -- винокуренная кадь
двигалась по улице. Может быть, это самое подало повод прозвать
его Пузатым. Не прошло нескольких дней  после  прибытия  его  в
село,  как  все  уже узнали, что он знахарь. Бывал ли кто болен
чем, тотчас призывал Пацюка; а Пацюку стоило  только  пошептать
несколько слов, и недуг как будто рукою снимался. Случалось ли,
что  проголодавшийся  дворянин  подавился  рыбьей костью, Пацюк
умел  так  искусно  ударить  кулаком   в   спину,   что   кость
отправлялась  куда  ей  следует,  не  причинив  никакого  вреда
дворянскому  горлу.  В  последнее  время   его   редко   видали
гденибудь. Причина этому была, может быть, лень, а может, и то,
что пролезать в двери делалось для него с каждым годом труднее.
Тогда миряне должны были отправляться к нему сами, если имели в
нем нужду.
     Кузнец  не  без  робости  отворил  дверь  и увидел Пацюка,
сидевшего на полу  по-турецки,  перед  небольшою  кадушкою,  на
которой  стояла  миска  с  галушками.  Эта  миска  стояла,  как
нарочно, наравне с его ртом. Не подвинувшись ни одним  пальцем,
он  наклонил  слегка голову к миске и хлебал жижу, схватывая по
временам зубами галушки.
     "Нет, этот, -- подумал Вакула про  себя,  --  еще  ленивее
Чуба:  тот, по крайней мере, ест ложкою, а этот и руки не хочет
поднять!"
     Пацюк, верно, крепко  занят  был  галушками,  потому  что,
казалось,  совсем  не  заметил  прихода  кузнеца, который, едва
ступивши на порог, отвесил ему пренизкий поклон.
     -- Я к твоей милости  пришел,  Пацюк!  --  сказал  Вакула,
кланяясь снова.
     Толстый Пацюк поднял голову и снова начал хлебать галушки.
     --  Ты,  говорят,  не  во  гнев будь сказано... -- сказал,
собираясь с духом, кузнец, -- я веду об этом речь не для  того,
чтобы  тебе  нанесть какую обиду, -- приходишься немного сродни
черту.
     Проговоря  эти  слова,  Вакула  испугался,  подумав,   что
выразился  все  еще  напрямик  и мало смягчил крепкие слова, и,
ожидая, что Пацюк, схвативши кадушку вместе  с  мискою,  пошлет
ему  прямо  в  голову, отсторонился немного и закрылся рукавом,
чтобы горячая жижа с галушек не обрызгала ему лица.