редкою хатою не толпились колядующие.
     Чудно   блещет   месяц!   Трудно  рассказать,  как  хорошо
потолкаться в такую ночь между кучею хохочущих и поющих девушек
и между парубками, готовыми на все шутки и выдумки, какие может
только внушить  весело  смеющаяся  ночь.  Под  плотным  кожухом
тепло; от мороза еще живее горят щеки; а на шалости сам лукавый
подталкивает сзади.
     Кучи  девушек  с  мешками  вломились в хату Чуба, окружили
Оксану. Крик, хохот, рассказы оглушили кузнеца.  Все  наперерыв
спешили  рассказать красавице что-нибудь новое, выгружали мешки
и хвастались паляницами, колбасами, варениками, которых  успели
уже  набрать довольно за свои колядки. Оксана, казалось, была в
совершенном удовольствии и радости, болтала  то  с  той,  то  с
другою  и  хохотала  без  умолку. С какой-то досадою и завистью
глядел кузнец на  такую  веселость  и  на  этот  раз  проклинал
колядки, хотя сам бывал от них без ума.
     -- Э, Одарка! -- сказала веселая красавица, оборотившись к
одной  из девушек, -- у тебя новые черевики! Ах, какие хорошие!
и с золотом! Хорошо тебе, Одарка, у тебя  есть  такой  человек,
который  все  тебе покупает; а мне некому достать такие славные
черевики.
     -- Не тужи, моя ненаглядная Оксана! --  подхватил  кузнец,
-- я тебе достану такие черевики, какие редкая панночка носит.
     --  Ты?  --  сказала,  скоро  и надменно поглядев на него,
Оксана. -- Посмотрю я, где ты достанешь черевики, которые могла
бы я надеть на свою ногу. Разве  принесешь  те  самые,  которые
носит царица.
     --  Видишь, какие захотела! -- закричала со смехом девичья
толпа.
     -- Да, -- продолжала гордо красавица,  --  будьте  все  вы
свидетельницы:  если  кузнец Вакула принесет те самые черевики,
которые носит царица, то вот мое слово, что выйду тот же час за
него замуж.
     Девушки увели с собою капризную красавицу.
     -- Смейся, смейся! --  говорил  кузнец,  выходя  вслед  за
ними.  --  Я  сам  смеюсь над собою! Думаю, и не могу вздумать,
куда девался ум мой. Она меня не любит, -- ну, бог с ней! будто
только на всем свете одна  Оксана.  Слава  богу,  девчат  много
хороших  и  без  нее  на  селе. Да что Оксана? с нее никогда не
будет доброй  хозяйки;  она  только  мастерица  рядиться.  Нет,
полно, пора перестать дурачиться.
     Но   в   самое  то  время,  когда  кузнец  готовился  быть
решительным, какой-то злой  дух  проносил  пред  ним  смеющийся
образ Оксаны, говорившей насмешливо: "Достань, кузнец, царицыны
черевики,  выйду  за  тебя  замуж!" Все в нем волновалось, и он
думал только об одной Оксане.
     Толпы колядующих, парубки особо, девушки особо, спешили из
одной улицы в другую. Но кузнец шел и  ничего  не  видал  и  не
участвовал в тех веселостях, которые когда-то любил более всех.
     Черт между тем не на шутку разнежился у Солохи: целовал ее
руку с  такими  ужимками,  как  заседатель у поповны, брался за
сердце, охал и сказал напрямик,  что  если  она  не  согласится
удовлетворить  его  страсти  и,  как  водится, наградить, то он
готов на все: кинется в воду, а душу отправит  прямо  в  пекло.
Солоха  была  не  так  жестока,  притом  же черт, как известно,
действовал с нею заодно. Она таки любила видеть волочившуюся за
собою толпу и редко бывала без компании; этот вечер, однако  ж,
думала  провесть  одна,  потому что все именитые обитатели села
званы были на кутью к дьяку. Но все пошло  иначе:  черт  только
что  представил  свое  требование,  как  вдруг послышался голос
дюжего головы. Солоха побежала отворить дверь, а проворный черт
влез в лежавший мешок.
     Голова, стряхнув с своих капелюх снег  и  выпивши  из  рук
Солохи  чарку водки, рассказал, что он не пошел к дьяку, потому
что поднялась метель; а увидевши свет в  ее  хате,  завернул  к
ней, в намерении провесть вечер с нею.
     Не успел голова это сказать, как в дверь послышался стук и
голос дьяка.
     --  Спрячь  меня  куда-нибудь, -- шептал голова. -- Мне не
хочется теперь встретиться с дьяком.
     Солома думала долго, куда спрятать такого плотного  гостя;
наконец  выбрала  самый болыпой мешок с углем; уголь высыпала в
кадку, и дюжий голова влез с усами, с головою и с капелюхами  в
мешок.
     Дьяк вошел, покряхтывая и потирая руки, и рассказал, что у
него не  был  никто и что он сердечно рад этому случаю погулять
немного у нее и не испугался  метели,  Тут  он  подошел  к  ней
ближе,   кашлянул,   усмехнулся,   дотронулся  своими  длинными
пальцами ее обнаженной полной руки и произнес с таким видом,  в
котором выказывалось и лукавство, и самодовольствие:
     --  А  что  это у вас, великолепная Солоха? -- И, сказавши
это, отскочил он несколько назад.
     -- Как что? Рука, Осип Никифорович! -- отвечала Солоха.
     -- Гм! рука! хе! хе! хе! --  произнес  сердечно  довольный
своим началом дьяк и прошелся по комнате.
     --  А  это  что  у вас, дражайшая Солоха? -- произнес он с
таким же видом, приступив к ней снова и схватив ее слегка рукою
за шею, и таким же порядком отскочив назад.
     -- Будто не видите, Осип Никифорович! -- отвечала  Солоха.
-- Шея, а на шее монисто.
     --  Гм!  на  шее  монисто!  хе!  хе!  хе!  -- И дьяк снова
прошелся по комнате, потирая руки.
     -- А это что у вас, несравненная Солоха?.. --  Неизвестно,
к чему бы теперь притронулся дьяк своими длинными пальцами, как
вдруг послышался в дверь стук и голос козака Чуба.
     --  Ах,  боже  мой,  стороннее  лицо! -- закричал в испуге
дьяк. -- Что теперь, если застанут особу моего звания?.. Дойдет
до отца Кондрата!..
     Но опасения дьяка были другого рода: он боялся более того,
чтобы не узнала его половина, которая и без того страшною рукою