становились слабее, приятнее, чаще, и потом  уже  тихо,  едва  звенели,  как
тонкие  серебряные  колокольчики,  и  заронялись  ему  в  душу;  и  невольно
мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха?  "Ох,  не  могу  больше!"  -
произнесла она в изнеможении и упала на землю.
     Он стал на ноги и посмотрел ей в очи:  рассвет  загорался,  и  блестели
золотые  главы  вдали  киевских  церквей.  Перед  ним  лежала  красавица,  с
растрепанною  роскошною  косою,   с   длинными,   как   стрелы,   ресницами.
Бесчувственно отбросила она на обе  стороны  белые  нагие  руки  и  стонала,
возведя кверху очи, полные слез.
     Затрепетал, как древесный  лист,  Хома:  жалость  и  какое-то  странное
волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бежать во
весь  дух.  Дорогой  билось  беспокойно  его  сердце,  и  никак  не  мог  он
истолковать себе, что за странное, новое чувство  им  овладело.  Он  уже  не
хотел более идти на хутора и спешил в Киев, раздумывая всю  дорогу  о  таком
непонятном происшествии.
     Бурсаков почти никого не было в городе: все разбрелись по хуторам,  или
на  кондиции,  или  просто  без  всяких  кондиций,  потому  что  по  хуторам
малороссийским можно есть галушки,  сыр,  сметану  и  вареники  величиною  в
шляпу, не заплатив  гроша  денег.  Большая  разъехавшаяся  хата,  в  которой
помещалась бурса, была решительно пуста, и сколько философ ни шарил во  всех
углах и даже ощупал все дыры и западни в крыше, но нигде не отыскал ни куска
сала или, по крайней мере, старого книша, что, по обыкновению,  запрятываемо
было бурсаками.
     Однако же философ скоро сыскался, как поправить своему горю: он прошел,
посвистывая, раза три по рынку,  перемигнулся  на  самом  конце  с  какою-то
молодою вдовою в желтом очипке, продававшею ленты, ружейную дробь и  колеса,
- и был того же дня накормлен пшеничными варениками, курице ю... и,  словом,
перечесть нельзя, что у него было за столом, накрытым в  маленьком  глиняном
домике среди вишневого садика. Того  же  самого  вечера  видели  философа  в
корчме: он лежал на лавке, покуривая, по обыкновению своему, люльку,  и  при
всех бросил жиду-корчмарю ползолотой. Перед ним стояла кружка. Он глядел  на
приходивших и уходивших хладнокровно-довольными глазами и вовсе уже не думал
о своем необыкновенном происшествии.
     Между тем распространились везде слухи, что дочь одного  из  богатейших
сотников,  которого  хутор  находился  в  пятидесяти   верстах   от   Киева,
возвратилась в один день с прогулки вся избитая, едва имевшая силы  добресть
до отцовского дома, находится при смерти и  перед  смертным  часом  изъявила
желание, чтобы отходную по ней и  молитвы  в  продолжение  трех  дней  после
смерти читал один из киевских семинаристов: Хома Брут. Об этом философ узнал
от самого ректора, который нарочно призывал его в свою  комнату  и  объявил,
чтобы он без всякого отлагательства спешил в  дорогу,  что  именитый  сотник
прислал за ним нарочно людей и возок.
     Философ вздрогнул по какому-то безотчетному чувству, которого он сам не
мог растолковать себе. Темное предчувствие говорило ему, что ждет его что-то
недоброе. Сам не зная почему, объявил он напрямик, что не поедет.
     - Послушай, domine Хома!  -  сказал  ректор  (он  в  некоторых  случаях
объяснялся очень вежливо с своими подчиненными), - тебя никакой  черт  и  не
спрашивает о том, хочешь ли ты ехать или не хочешь. Я тебе скажу только  то,
что если ты еще будешь показывать свою рысь да мудрствовать, то прикажу тебя
по спине и по прочему так отстегать молодым березняком,  что  и  в  баню  не
нужно будет ходить.
     Философ,  почесывая  слегка  за  умом,  вышел,  не  говоря  ни   слова,
располагая при первом удобном случае  возложить  надежду  на  свои  ноги.  В
раздумье сходил он  с  крутой  лестницы,  приводившей  на  двор,  обсаженный
тополями, и на минуту остановился, услышавши довольно явственно голос ректо-
ра, дававшего приказания своему ключнику и еще кому-то, вероятно, одному  из
посланных за ним от сотника.
     - Благодари пана за крупу и яйца, - говорил ректор, - и скажи, что  как
только будут готовы те книги о которых он пишет, то я тотчас пришлю. Я отдал
их уже переписывать писцу. Да не забудь, мой голубе, прибавить пану, что  на
хуторе у них, я знаю, водится хорошая рыба,  и  особенно  осетрина,  то  при
случае прислал бы: здесь на базарах и нехороша и дорога. А  ты,  Явтух,  дай
молодцам по чарке горелки. Да философа привязать, а не то как раз удерет.
     "Вишь, чертов сын! - подумал про себя философ, - пронюхал,  длинноногий
вьюн!"
     Он сошел вниз и увидел кибитку, которую принял было сначала за  хлебный
овин на колесах. В самом деле, она была так же глубока, как печь, в  которой
обжигают кирпичи. Это был  обыкновенный  краковский  экипаж,  в  каком  жиды
полсотнею отправляются вместе с товарами во все города, где только слышит их
нос ярмарку. Его ожидало человек  шесть  здоровых  и  крепких  козаков,  уже
несколько пожилых. Свитки из тонкого сукна с  кистями  показывали,  что  они
принадлежали довольно значительному и богатому  владельцу.  Небольшие  рубцы
говорили, что они бывали когда-то на войне не без славы.
     "Что ж делать? Чему быть, тому не миновать!" - подумал про себя философ
и, обратившись к козакам, произнес громко:
     - Здравствуйте, братья-товарищи!
     - Будь здоров, пан философ! - отвечали некоторые из козаков.
     - Так вот это мне приходится сидеть вместе с вами? А брика  знатная!  -
продолжал он, влезая. - Тут бы только  нанять  музыкантов,  то  и  танцевать
можно.
     - Да, соразмерный экипаж! - сказал один из козаков, садясь  на  облучок
сам-друг с кучером, завязавшим голову  тряпицею  вместо  шапки,  которую  он
успел оставить в шинке. Другие пять вместе с философом полезли в  углубление
и расположились на мешках, наполненных разною закупкою, сделанною в городе.
     - Любопытно бы знать, - сказал философ, - если бы, примером, эту  брику
нагрузить каким-нибудь товаром  -  положим,  солью  или  железными  клинами:
сколько потребовалось бы тогда коней?
     - Да, - сказал, помолчав, сидевший на облучке козак, -  достаточное  бы
число потребовалось коней.
     После такого  удовлетворительного  ответа  козак  почитал  себя  вправе
молчать во всю дорогу.
     Философу чрезвычайно хотелось узнать обстоятельнее: кто таков был  этот
сотник, каков его нрав, что слышно о его дочке, которая таким необыкновенным
образом возвратилась  домой  и  находилась  при  смерти  и  которой  история
связалась теперь с его собственною, как у них и  что  делается  в  доме?  Он
обращался к ним с вопросами; но козаки, верно, были  тоже  философы,  потому
что в ответ на это молчали и курили люльки, лежа на мешках. Один  только  из
них обратился к сидевшему  на  козлах  вознице  с  коротеньким  приказанием:
"Смотри, Оверко, ты старый разиня; как будешь подъезжать  к  шинку,  что  на
Чухрайловской дороге, то не позабудь остановиться и разбудить меня и  других