Октября 3.

     Сегодняшнего дня случилось необыкновенное приключение. Я  встал  поутру
довольно поздно, и когда Мавра принесла мне вычищенные  сапоги,  я  спросил,
который час. Услышавши, что уже  давно  било  десять,  я  поспешил  поскорее
одеться. Признаюсь, я бы совсем не пошел в департамент, зная заранее,  какую
кислую мину сделает наш начальник отделения. Он уже давно мне говорит:  "Что
это у тебя, братец, в голове всегда ералаш такой? Ты иной раз метаешься  как
угорелый, дело подчас так спутаешь, что сам сатана  не  разберет,  в  титуле
поставишь маленькую букву, не выставишь  ни  числа,  ни  номера".  Проклятая
цапля! он, верно, завидует, что я сижу в директорском  кабинете  и  очиниваю
перья для его превосходительства. Словом, я не пошел бы в департамент,  если
бы не надежда видеться с казначеем и авось-либо выпросить у этого жида  хоть
сколько-нибудь из  жалованья  вперед.  Вот  еще  создание!  Чтобы  он  выдал
когда-нибудь вперед за месяц деньги - господи боже мой, да  скорее  Страшный
суд придет. Проси, хоть тресни, хоть будь в разнужде,  -  не  выдаст,  седой
черт. А на квартире собственная кухарка бьет его по щекам. Это  всему  свету
известно. Я не понимаю выгод  служить  в  департаменте.  Никаких  совершенно
ресурсов. Вот в губернском правлении, гражданских и казенных палатах  совсем
другое дело: там, смотришь, иной  прижался  в  самом  уголку  и  пописывает.
Фрачишка на нем гадкий, рожа такая, что  плюнуть  хочется,  а  посмотри  ты,
какую он дачу нанимает! Фарфоровой вызолоченной чашки  и  не  неси  к  нему:
"Это, говорит, докторский подарок"; а ему давай пару  рысаков,  или  дрожки,
или бобер рублей в триста. С виду такой тихенький,  говорит  так  деликатно:
"Одолжите ножичка починить перышко", - а там обчистит так, что  только  одну
рубашку оставит на просителе. Правда, у нас зато служба благородная, чистота
во всем такая, какой  вовеки  не  видеть  губернскому  правлению:  столы  из
красного дерева,  и  все  начальники  на  вы.  Да,  признаюсь,  если  бы  не
благородство службы, я бы давно оставил департамент.
     Я надел старую шинель и взял зонтик, потому что шел  проливной  дождик.
На улицах не было никого; одни только бабы,  накрывшись  полами  платья,  да
русские купцы  под  зонтиками,  да  курьеры  попадались  мне  на  глаза.  Из
благородных  только  наш  брат  чиновник  попался  мне.  Я  увидел  его   на
перекрестке. Я, как увидел его, тотчас сказал себе: "Эге! нет, голубчик,  ты
не в департамент идешь, ты спешишь вон за тою, что бежит впереди, и  глядишь
на ее ножки". Что это за бестия  наш  брат  чиновник!  Ей-богу,  не  уступит
никакому офицеру: пройди какая-нибудь в шляпке, непременно зацепит. Когда  я
думал это, увидел подъехавшую карету к магазину, мимо которого я проходил. Я
сейчас узнал ее: это  была  карета  нашего  директора.  "Но  ему  незачем  в
магазин, - я подумал, - верно, это его дочка". Я прижался  к  стенке.  Лакей
отворил дверцы, и она выпорхнула из кареты, как птичка.  Как  взглянула  она
направо и налево, как мелькнула своими бровями и  глазами...  Господи,  боже
мой! пропал я, пропал совсем. И зачем ей выезжать  в  такую  дождевую  пору.
Утверждай теперь, что у женщин не велика страсть до всех этих тряпок. Она не
узнала меня, да и я сам нарочно старался закутаться как можно более,  потому
что на мне была шинель очень запачканная и  притом  старого  фасона.  Теперь
плащи носят с длинными воротниками, а  на  мне  были  коротенькие,  один  на
другом; да и сукно  совсем  не  дегатированное.  Собачонка  ее,  не  успевши
вскочить в дверь магазина, осталась на улице. Я знаю эту собачонку. Ее зовут
Меджи. Не успел  я  пробыть  минуту,  как  вдруг  слышу  тоненький  голосок:
"Здравствуй, Меджи!" Вот тебе на! кто это говорит? Я  обсмотрелся  и  увидел
под зонтиком шедших двух дам: одну старушку, другую молоденькую; но они  уже
прошли, а возле меня опять раздалось: "Грех тебе, Меджи!"  Что  за  черт!  я
увидел, что Меджи обнюхивалась с  собачонкою,  шедшею  за  дамами.  "Эге!  -
сказал я сам себе, - да полно, не пьян ли я? Только это,  кажется,  со  мною
редко случается".- "Нет, Фидель, ты напрасно думаешь, -  я  видел  сам,  что
произнесла Меджи, - я была, ав! ав! я была, ав, ав, ав! очень больна". Ах ты
ж,  собачонка!  Признаюсь,  я   очень   удивился,   услышав   ее   говорящею
по-человечески. Но после, когда я сообразил все это хорошенько, то тогда  же
перестал  удивляться.  Действительно,  на  свете  уже  случилось   множество
подобных примеров. Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова
на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и  еще
до сих пор ничего не открыли. Я читал тоже в газетах о двух коровах, которые
пришли в лавку и спросили себе фунт чаю.  Но,  признаюсь,  я  гораздо  более
удивился, когда Меджи сказала: "Я писала к тебе, Фидель;  верно,  Полкан  не
принес письма моего!" Да чтоб я не получил  жалованъя!  Я  еще  в  жизни  не
слыхивал, чтобы собака могла писать. Правильно писать может только дворянин.
Оно,  конечно,  некоторые  и  купчики-конторщики  и  даже  крепостной  народ
дописывает иногда; но их писание большею частью механическое: ни запятых, ни
точек, ни слога.
     Это меня удивило. Признаюсь,  с  недавнего  времени  я  начинаю  иногда
слышать и видеть такие вещи, которых никто еще не  видывал  и  не  слыхивал.
"Пойду-ка я, - сказал я сам себе, - за этой собачонкою и узнаю,  что  она  и
что такое думает".
     Я развернул свой  зонтик  и  отправился  за  двумя  дамами.  Перешли  в
Гороховую, поворотили в Мещанскую, оттуда в Столярную, наконец  к  Кокушкину
мосту и остановились перед большим домом. "Этот дом я знаю, - сказал  я  сам
себе. - Это дом Зверкова". Эка машина! Какого в нем народа не живет: сколько
кухарок, сколько приезжих! а нашей братьи чиновников - как  собак,  один  на
другом сидит. Там есть и у меня один  приятель,  который  хорошо  играет  на
трубе. Дамы взошли в пятый этаж. "Хорошо, - подумал я, - теперь не пойду,  а
замечу место и при первом случае не премину воспользоваться".

                                                                 Октября 4.

     Сегодня середа, и потому я  был  у  нашего  начальника  в  кабинете.  Я
нарочно пришел пораньше и, засевши, перечинил все перья. Наш директор должен
быть очень умный человек. Весь кабинет его уставлен  шкафами  с  книгами.  Я
читал название некоторых: все ученость, такая ученость, что нашему  брату  и
приступа нет: все или на французском, или на немецком. А посмотреть  в  лицо
ему: фу, какая важность сияет в глазах! Я еще никогда не  слышал,  чтобы  он
сказал лишнее слово. Только разве, когда подашь бумаги, спросит: "Каково  на