дворе?" -  "Сыро,  ваше  превосходительство!"  Да,  не  нашему  брату  чета!
Государственный человек. Я замечаю, однако же, что он меня  особенно  любит.
Если бы  и  дочка...  эх,  канальство!..  Ничего,  ничего,  молчание!  Читал
"Пчелку". Эка глупый народ французы! Ну, чего хотят они? Взял  бы,  ей-богу,
их всех, да и перепорол розгами! Там же  читал  очень  приятное  изображение
бала, описанное курским помещиком.  Курские  помещики  хорошо  пишут.  После
этого заметил я, что уже било половину первого, а наш не  выходил  из  своей
спальни. Но около половины второго случилось происшествие, которого  никакое
перо не опишет. Отворилась дверь, я думал, что директор, и вскочил со  стула
с бумагами; но это была она, она сама! Святители, как она была одета! платье
на ней было белое, как лебедь: фу, какое  пышное!  а  как  глянула:  солнце,
ей-богу, солнце! Она поклонилась и сказала: "Папа' здесь не было?"  Ах,  ай,
ай! какой голос! Канарейка, право, канарейка!  "Ваше  превосходительство,  -
хотел я было сказать, - не прикажите казнить, а если уже хотите казнить,  то
казните  вашею  генеральскою  ручкою".  Да,  черт  возьми,  как-то  язык  не
поворотился, и я сказал только: "Никак нет-с". Она  поглядела  на  меня,  на
книги и уронила платок. Я кинулся со всех ног, подскользнулся  на  проклятом
паркете и чуть-чуть не расклеил носа, однако ж удержался  и  достал  платок.
Святые, какой платок! тончайший, батистовый - амбра, совершенная амбра!  так
и дышит от него генеральством. Она поблагодарила  и  чуть-чуть  усмехнулась,
так что сахарные губки ее почти не тронулись, и после этого ушла. Я еще  час
сидел, как вдруг пришел лакей и сказал: "Ступайте, Аксентий Иванович, домой,
барин уже уехал из  дому".  Я  терпеть  не  могу  лакейского  круга:  всегда
развалится в передней, и хоть бы головою  потрудился  кивнуть.  Этого  мало:
один раз одна из этих бестий вздумала меня, не вставая  с  места,  потчевать
табачком. Да знаешь ли ты, глупый холоп,  что  я  чиновник,  я  благородного
происхождения. Однако ж я взял шляпу и надел сам на себя шинель, потому  что
эти господа никогда не подадут, и  вышел.  До'ма  большею  частию  лежал  на
кровати. Потом переписал очень хорошие  стишки:  "Душеньки  часок  не  видя,
Думал, год уж не видал; Жизнь мою возненавидя, Льзя ли жить мне, я  сказал".
Должно быть, Пушкина сочинение.  Ввечеру,  закутавшись  в  шинель,  ходил  к
подъезду ее превосходительства и  поджидал  долго,  не  выйдет  ли  сесть  в
карету, чтобы посмотреть еще разик, - но нет, не выходила.

                                                                  Ноября 6.

     Разбесил начальник отделения. Когда я пришел в департамент, он подозвал
меня к себе и начал  мне  говорить  так:  "Ну,  скажи,  пожалуйста,  что  ты
делаешь?" - "Как что? Я  ничего  не  делаю",  -  отвечал  я.  "Ну,  размысли
хорошенько! ведь тебе уже за сорок лет -  пора  бы  ума  набраться.  Что  ты
воображаешь себе?  Ты  думаешь,  я  не  знаю  всех  твоих  проказ?  Ведь  ты
волочишься за директорскою дочерью! Ну, посмотри на  себя,  подумай  только,
что ты? ведь ты нуль, более ничего. Ведь у  тебя  нет  ни  гроша  за  душою.
Взгляни хоть в зеркало на свое лицо, куды тебе думать о том!"  Черт  возьми,
что у него лицо похоже несколько на аптекарский пузырек, да на голове клочок
волос, завитый хохолком, да держит ее кверху,  да  примазывает  ее  какою-то
розеткою, так уже думает, что ему только одному все можно. Понимаю, понимаю,
отчего  он  злится  на  меня.  Ему   завидно;   он   увидел,   может   быть,
предпочтительно мне оказываемые знаки благорасположенности.  Да  я  плюю  на
него! Велика важность надворный советник! вывесил золотую цепочку  к  часам,
заказывает сапоги по тридцати рублей -  да  черт  его  побери!  я  разве  из
какие-нибудь разночинцев,  из  портных  или  из  унтер-офицерских  детей?  Я
дворянин. Что ж, и я могу дослужиться. Мне еще сорок два года - время такое,
в которое, по-настоящему, только что начинается  служба.  Погоди,  приятель!
будем и мы полковником, а  может  быть,  если  бог  даст,  то  чем-нибудь  и
побольше. Заведем и мы себе репутацию еще и получше твоей.  Что  ж  ты  себе
забрал в голову, что, кроме тебя, уже нет вовсе порядочного человека? Дай-ка
мне ручевский фрак, сшитый по моде, да повяжи  я  себе  такой  же,  как  ты,
галстук, - тебе тогда не стать мне и в подметки. Достатков нет - вот беда.

                                                                  Ноября 8.

     Был в театре. Играли русского дурака Филатку. Очень  смеялся.  Был  еще
какой-то водевиль с забавными  стишками  на  стряпчих,  особенно  на  одного
коллежского регистратора, весьма вольно написанные, так что я  дивился,  как
пропустила цензура, а о купцах прямо говорят, что они обманывают народ и что
сынки их дебошничают и лезут в дворяне. Про журналистов тоже очень  забавный
куплет: что они любят все бранить и что  автор  просит  от  публики  защиты.
Очень забавные пьесы пишут нынче сочинители. Я люблю бывать  в  театре.  Как
только грош заведется в кармане - никак не утерпишь не пойти. А вот из нашей
братьи чиновников есть такие свиньи: решительно не пойдет, мужик,  в  театр;
разве уже дашь ему билет даром. Пела одна актриса очень хорошо. Я вспомнил о
той... эх, канальство!.. ничего, ничего... молчание.

                                                                  Ноября 9.

     В восемь часов отправился в департамент.  Начальник  отделения  показал
такой вид, как будто бы он не заметил моего прихода. Я тоже с своей стороны,
как будто бы между нами ничего не было. Пересматривал и сверял бумаги. Вышел
в четыре часа. Проходил мимо директорской квартиры, но никого не было видно.
После обеда большею частию лежал на кровати.

                                                                 Ноября 11.

     Сегодня сидел в кабинете нашего директора, починил  для  него  двадцать
три пера и для ее, ай! ай!.. для ее превосходительства четыре пера. Он очень
любит, чтобы стояло побольше перьев. У! должен быть голова! Все молчит, а  в
голове, я думаю, все обсуживает. Желалось бы мне узнать,  о  чем  он  больше
всего  думает;  что  такое  затевается  в  этой  голове.  Хотелось  бы   мне
рассмотреть поближе жизнь этих господ, все эти экивоки и придворные штуки  -
как они, что они делают в своем кругу, - вот что бы мне хотелось  узнать!  Я
думал несколько раз завести разговор с его превосходительством, только, черт
возьми, никак не слушается язык: скажешь только, холодно или тепло на дворе,
а больше решительно ничего  не  выговоришь.  Хотелось  бы  мне  заглянуть  в
гостиную, куда видишь только иногда отворенную дверь, за гостиною еще в одну
комнату. Эх, какое богатое убранство! Какие зеркала и фарфоры!  Хотелось  бы
заглянуть туда, на ту  половину,  где  ее  превосходительство,  -  вот  куда
хотелось бы мне! В будуар: как там стоят все эти баночки,  скляночки,  цветы
такие, что и дохнуть на них страшно; как лежит там разбросанное  ее  платье,
больше похожее на воздух, чем на платье. Хотелось бы заглянуть в  спальню...