1

   Коломб, сев за работу после  завтрака,  наткнулся  к  вечеру  на  столь
сильное и сложное препятствие, что, промучившись  около  часу,  счел  себя
неспособным решить предстоящую задачу в тот же день. Он приписал  бессилие
своего воображения усталости, вышел, посмеялся в театре, поужинал в  клубе
и заснул дома в два часа ночи, приказав разбудить себя  не  позже  восьми.
Свежая голова хорошо работает.  Он  не  подозревал,  чем  будет  побеждено
препятствие; он не  усвоил  еще  всей  силы  и  глубины  этого  порождения
творческой психологии,  надеясь  одержать  победу  усилием  художественной
логики, даже простого размышления. Но здесь требовалось резкое  напряжение
чувств, подобных чувствам изображаемого лица, уподобление; Коломб  еще  не
сознавал этого.
   В чем же заключалось препятствие? Коломб писал повесть, взяв центром ее
стремительное перерождение  женской  души.  Анархист  и  его  возлюбленная
замыслили "пропаганду фактом". В день  карнавала  снаряжают  они  повозку,
убранную цветами и лентами, и, одетые в пестрые праздничные костюмы,  едут
к городской площади, в самую гущу толпы. Здесь, после  неожиданной,  среди
веселого гула, короткой и страстной речи,  они  бросают  снаряд,  -  месть
толпе, - казня ее за преступное развлечение,  и  гибнут  сами.  Злодейское
самоубийство их преследует двойную цель; напоминание об идеалах анархии  и
протест  буржуазному  обществу.   Так   собираются   они   поступить.   Но
таинственные законы духа, наперекор решимости, убеждениям и мировоззрению,
приводят героиню рассказа к спасительному в последний  момент  отступлению
перед задуманным. За то время, пока карнавальный экипаж их движется в ряду
других, среди восклицаний,  смеха,  музыки  и  шумного  оживления  улиц  к
роковой площади, в душе женщины происходит переворот. Похитив снаряд,  она
прячет  его  в  безопасное  для  жизни  людей  место   и   становится   из
разрушительницы  -  человеком  толпы,  бросив  возлюбленного,  чтобы  жить
обыкновенной, просто, но, по существу, глубоко человечной  жизнью  людских
потоков, со всеми  их  правдами  и  неправдами,  падениями  и  очищениями,
слезами и смехом.
   Коломб искал причин этой благодетельной душевной катастрофы, он сам  не
принимал  на  веру  разных  "вдруг"  и  "наконец",  коими  писатели  часто
отделываются в трудных местах своих  книг.  Если  в  течение  трех-четырех
часов взрослый, пламенно убежденный человек отвергает прошлое  и  начинает
жить снова - это совсем "вдруг", хотя был  срок  по  времени  малый.  Ради
собственного удовлетворения, а не читательского только, требовал он  ясной
динамики  изображенного  человеческого  духа  и  был  в   этом   отношении
требователен чрезмерно. И вот, с вечера пятого дня работы,  стал  он,  как
сказано, в тупик перед немалой задачей: понять то,  что  еще  не  создано,
создать самым процессом, понимания причины внутреннего переворота женщины,
по имени Фай.
   Слуга принес кофе и зажег газ. Уличная тьма редела;  Коломб  встал.  Он
любил свою повесть и радовался тишине еще малолюдных улиц, полезной работе
ума. Он выкурил несколько крепких  папирос  одну  за  другой,  прихлебывая
кофе. Тетрадь с повестью лежала перед ним. Просматривая ее,  он  задумался
над очередной белой страницей.
   Он стал писать, зачеркивать, вырывать листки, курить, прохаживаться,  с
головой,   полной   всевозможных   предположений   относительно   героини,
представив ее красавицей, он размышлял,  не  будет  ли  уместным  показать
пробуждение в ней долго подавляемых инстинктов женской молодости.  Веселый
гром карнавала не мог ли встряхнуть сектантку, привлечь ее, как женщину, к
соблазнам  поклонения,  успехов,  любви?  Но  это  плохо  вязалось  с   ее
характером, сосредоточенным и глубоким. К  тому  же  подобное  рассеянное,
игривое настроение немыслимо в ожидании смерти.
   Опять нужно было усиленно курить, метаться по кабинету,  тереть  лоб  и
мучиться. Рассвело; табачный дым, наполнявший кабинет, сгустился и стал из
голубоватого серым. Окурки, заполнив все пепельницы, раскинулись по ковру.
Коломб  обратился  к  естественным  чувствам   жалости   и   страха   пред
отвратительным злодеянием; это было вполне возможно, но от  сострадания  к
полному, по убеждению, разрыву с прошлым - совсем  не  так  близко.  Кроме
того, эта версия не соответствовала художественному плану  Коломба  -  она
лишала  повесть  значительности  крупного  события,  делая  ее  достаточно
тенденциозной и в дурном тоне. Мотивы поведения Фай должны были  появиться
в блеске органически  свойственной  каждому  некоей  внутренней  трагедии,
приобретая этим общее, не зависимое от данного положения, значение;  сюжет
повести служил, главным образом, лишь одной из форм вечного драматического
момента.  Какого?  Коломб  нашел  этот  вопрос  очень  трудным.  Временная
духовная слепота поразила  его,  -  обычное  следствие  плохо  продуманной
сложной темы.
   Бесплодно комбинируя на разные лады два вышеописанные и отвергаемые  им
самим состояния души, прибавил он к ним еще третье: животный страх смерти.
Это подало ему некоторую, быстро растаявшую, надежду, -  растаявшую  очень
быстро, так как она унижала в его глазах глубокий,  незаурядный  характер.
Он  гневно  швырнул  перо.  Тяжелая  обессилевшая  голова  отказалась   от
дальнейшего изнурительного одностороннего напряжения.
   - Как, уже вечер? - сказал он, смотря в потемневшее  окно  и  не  слыша
шагов сзади.
   - Удивительно,  -  возразил  посетитель,  -  как  вы  обратили  на  это
внимание, да еще вслух. Именно - вечер. Но я задыхаюсь в этом дыму. Сквозь
такую завесу затруднительно определить  ночь,  утро,  вечер  или  день  на
дворе.
   - Да, - радуясь невольному перерыву, обернулся Коломб, - а я еще не  ел
ничего, я переваривал этот проклятый  сюжет.  -  Он  отшвырнул  тетрадь  и
поставил на место, где она лежала, корзинку с папиросами.  -  Ну,  как  вы
живете, Брауль? А? Счастливый вы человек, Брауль.
   - Чем? - сказал Брауль.
   - Вам не нужно  искать  сюжетов  и  тем,  вы  черпаете  их  везде,  где
захотите, особенно теперь, в год войны.
   - Я корреспондент, вы -  романист,  -  сказал  Брауль,  -  меня  читают
полчаса и забывают, вас читают днями, вспоминают и перечитывают.
   - А все-таки.
   - Если вы завидуете скромному корреспонденту, мэтр Коломб,  -  поедемте
со мной на передовые позиции.