1

   К главному подъезду замка Пелегрин, описав решительный полукруг, прибыл
автомобиль жемчужного цвета - ландо.
   В левом его  углу  с  подчеркнутой  скромностью  человека,  добровольно
ставящего себя в зависимое положение, сидела молодая женщина с  серьезным,
мелких черт, лицом и тем оттенком улыбки, какой свойствен сдержанной  душе
при интересном эксперименте.
   Она была не одна. Господин  с  лысиной,  выходящей  из-под  цилиндра  к
затылку половиной тарелки,  с  завитыми  вверх,  лирой,  усами  и  тройным
подбородком, уронив, как слезу, в руку монокль, оступился, и, подхваченный
швейцаром, вновь вскинул стекло в глазную орбиту, чопорно оглядываясь.
   Швейцар звонком вызвал лакея, презрительно  поджав  нижнюю  губу,  что,
впрочем, относилось не к посетителю.
   - Нижайшее почтение господину нотариусу, - сказал он  почтительным,  но
несколько фамильярным тоном сообщника. - Все в порядке.
   - В порядке, - повторил нотариус Эспер Ван-Тегиус. - Шутки долой.  Пока
не пришел кто-нибудь из этой банды, говорите, как дела.
   - Во-первых,  идут  какие-то  проделки  и  стоит  кавардак.  Во-вторых,
совещание докторов окончилось ничем.  Я  подслушивал  у  дверей  с  негром
Амброзио. Смысл решений такой, что "нет никаких оснований".
   - А... Это печально, - сказал Ван-Тегиус. - Профессор Дюфорс  еще  меня
не известил обо всем этом. - Удар! Последнее средство... - Он обернулся  и
кивнул даме в автомобиле, махнувшей ему ответно концом вуали.  -  Ну,  что
еще? Настроение? Факты?
   В далях заднего плана  раскатисто  заскакало  эхо  ружейного  выстрела,
сопровождаемого резким криком.
   - Факты? -  сказал,  вздрогнув,  швейцар,  и  его  гладстоновское  лицо
передернулось, как кисель. - Вот и факты. Утром он убил  восемь  павлинов,
это девятый.
   - Но что же...
   - Тс-с...
   Где-то вверху лестницы уставился в ухо нотариуса пронзительный свисток,
ему ответил второй, и по лестнице, припрыгивая и катясь ладонью по гладким
мраморным перилам, спустился бритый человек с  лицом  тигра;  его  кожаная
куртка и полосатая рубаха были расстегнуты; широкие штаны болтались вокруг
огромных ботов с подошвой в три пальца. Копна полуседых, черных волос была
стянута малинового цвета платком. Дым шел одновременно из  трубки  и  рта,
так что человек спустился как бы на облаке.
   Невольно Ван-Тегиус  увидел  за  его  спиной  призрак  подобострастного
маркиза в шелковых чулках и красной ливрее, но лакеев этого типа не  найти
было более в Пелегрине.
   - Что здесь происходит? - спросил страшный слуга.
   - Нет ни абордажа, ни драки дубовыми скамейками, - с ненавистью ответил
швейцар, - просто посетитель, ничего более. Да. Может быть, вы  взберетесь
по вантам доложить о его прибытии? Нотариус Ван-Тегиус.
   Страшилище почесало затылок.
   - Я хочу  видеть  по  делу  владельца,  Эвереста  Монкальма,  -  заявил
нотариус, намеренно избегая титула.
   - Пойду скажу, - задумчиво ответил матрос, - не знаю, что будет.
   Он исчез, шагая по три ступеньки;  тем  временем  швейцар  сообщил  еще
кое-что интересное: уволено тридцать  слуг,  взамен  их  Монкальм  выписал
откуда-то человек двадцать матросов, которые и делают, что  хотят.  Этикет
уничтожен; исчезло малейшее подобие знатности и величия. Недавно  едва  не
затравили собаками директора  кинематографической  фирмы,  приехавшего  со
свитой и актерами просить разрешения  снять  в  древнем  гнезде  маленькую
комедию. Жена Монкальма, эта "темная  особа  низкого  происхождения",  как
выразился швейцар, вчера  самолично  руководила  на  кухне  приготовлением
кушанья, изобретенного ее  мужем.  Сам  не  терпит  никаких  возражений  и
указаний. Звонки заменены свистками и трубными сигналами. Все это  хлынуло
дождем безобразия за три недели, как только изгнанный пятнадцать лет назад
за многочисленные художества Эверест по непонятному капризу его дяди  стал
полным и единственным наследником.
   - Гм... гм... - сказал Ван-Тегиус, затем вышел к автомобилю, пошептался
с дамой и вернулся в момент, когда ему сверху махнули рукой идти.



   2

   Он все-таки ожидал еще по старой привычке, так как не раз бывал  здесь,
что с блаженным  и  торжественным  чувством  погрузится  в  бездны  темной
стенной резьбы, простора внушительных и величественных предметов с  гулким
эхом шагов. Отчасти это и было так с той поразительной и  всему  придавшей
иной вид разницей, что во всех помещениях стоял  яркий,  дневной  свет.  С
удалением темных цветных стекол и заменой их прозрачными  залы,  казалось,
сверкали вихрем желтых и голубых перьев. Чинно выступая вслед  развалистой
походке морского бродяги, Ван-Тегиус,  несколько  струсив,  прошел  сквозь
строй коек, составленных пирамидой ружей, и матросов,  игравших  в  карты,
прихлебывая вино, - это была охрана Монкальма. Вдали, на коротком просвете
анфилады, промчалась горничная с паническим лицом. В одной гостиной стояла
огромная палатка, внутри ее виднелась походная меблировка пустыни;  пальмы
в кадках, сдвинутые вокруг, являли вид комнатных тропиков.
   Следующая комната, путь к которой шел по небольшой  лестнице,  показала
наконец Ван-Тегиусу более  кроткое  зрелище.  Здесь,  полулежа  на  ковре,
подпирая     маленькой     смуглой     рукой     голову,     расположилась
пышно-непричесанная, но в бальном платье, шлейф которого был  занят  двумя
книгами, женщина или, вернее, девочка,  ставшая  женщиной  на  семнадцатом
году жизни. Все шкафы здесь были  открыты,  и  их  музейное  содержание  -
фарфоровые фигурки зверей и людей - образовало перед лицом странной  особы
маленькую цветную толпу, которую она  заботливо  группировала  в  какие-то
сцены, по-видимому, придавая этому большое значение.  Увидев  Ван-Тегиуса,
она сердито смутилась и грациозно приподнялась, затем встала, сложив  руки
назад.
   - Это пленник? - сказала она серьезно. - Что он сделал?