Это Дезирада...
     О  Дезирада, как мало мы обрадовались тебе, когда из моря  выросли твои
склоны, поросшие манцениловыми лесами.
     Л.Шадурн




Глава I

     Мне рассказали, что я  очутился  в Лиссе благодаря одному из тех резких
заболеваний, какие наступают  внезапно. Это  произошло  в пути. Я был снят с
поезда при беспамятстве, высокой температуре и помещен в госпиталь.
     Когда опасность  прошла, доктор Филатр, дружески развлекавший  меня все
последнее время перед тем, как я покинул палату, - позаботился приискать мне
квартиру  и  даже нашел женщину для услуг. Я  был очень признателен ему, тем
более, что окна этой квартиры выходили на море.
     Однажды Филатр сказал:
     - Дорогой Гарвей, мне кажется,  что я невольно  удерживаю вас  в  нашем
городе. Вы могли  бы уехать, когда поправитесь, без всякого  стеснения из-за
того,  что  я нанял для вас квартиру. Все  же, перед тем как  путешествовать
дальше, вам необходим некоторый уют, - остановка внутри себя.
     Он  явно  намекал,  и  я   вспомнил  мои  разговоры   с  ним  о  власти
{Несбывшегося}. Эта власть несколько ослабела благодаря острой болезни, но я
все еще слышал иногда, в душе, ее стальное движение, не обещающее исчезнуть.
     Переезжая из города в город, из  страны  в страну,  я повиновался  силе
более повелительной, чем страсть или мания.
     Рано  или поздно, под  старость  или  в расцвете лет, Несбывшееся зовет
нас,  и  мы оглядываемся,  стараясь  понять,  откуда  прилетел  зов.  Тогда,
очнувшись  среди своего  мира,  тягостно спохватясь и  дорожа  каждым  днем,
всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть, не начинает ли
сбываться  Несбывшееся?  Не  ясен  ли его  образ?  Не нужно ли теперь только
протянуть руку, чтобы схватить и удержать его слабо мелькающие черты?
     Между  тем время  проходит, и мы  плывем мимо высоких, туманных берегов
Несбывшегося, толкуя о делах дня.
     На эту тему я много раз говорил с Филатром. Но этот симпатичный человек
не был еще тронут прощальной рукой Несбывшегося,  а потому мои объяснения не
волновали его. Он спрашивал меня  обо всем этом и слушал довольно  спокойно,
но с глубоким вниманием, признавая мою тревогу и пытаясь ее усвоить.
     Я  почти   оправился,  но  испытывал  реакцию,  вызванную  перерывом  в
движении, и нашел совет Филатра полезным; поэтому, по выходе из госпиталя, я
поселился  в  квартире  правого  углового  дома  улицы  Амилего,  одной   из
красивейших  улиц Лисса. Дом стоял  в нижнем конце  улицы,  близ  гавани, за
доком,  -  место   корабельного  хлама  и  тишины,  нарушаемой,  не  слишком
назойливо, смягченным, по расстоянию, зыком портового дня.
     Я занял две большие комнаты:  одна  - с огромным  окном на море; вторая
была  раза  в  два  более  первой. В  третьей,  куда вела  вниз лестница,  -
помещалась  прислуга.  Старинная,  чопорная  и  чистая мебель,  старый дом и
прихотливое  устройство квартиры  соответствовали относительной  тишине этой
части города. Из комнат, расположенных  под углом к востоку и югу, весь день
не  уходили  солнечные  лучи, отчего  этот  ветхозаветный  покой  был  полон
светлого  примирения  давно   прошедших  лет  с  неиссякаемым,  вечно  новым
солнечным пульсом.
     Я  видел  хозяина  всего один раз, когда  платил деньги. То был грузный
человек с лицом кавалериста и  тихими,  вытолкнутыми на собеседника голубыми
глазами. Зайдя получить  плату, он не проявил ни любопытства, ни  оживления,
как если бы видел меня каждый день.
     Прислуга, женщина  лет  тридцати  пяти,  медлительная  и настороженная,
носила мне  из ресторана обеды и ужины, прибирала комнаты  и уходила к себе,
зная  уже,  что  я  не потребую  ничего особенного и не  пущусь в разговоры,
затеваемые большей  частью  лишь для  того, чтобы, болтая и ковыряя в зубах,
отдаваться рассеянному течению мыслей.
     Итак,  я  начал  там  жить;  и  прожил  я всего -  двадцать шесть дней;
несколько раз приходил доктор Филатр.




Глава II

     Чем   больше   я  говорил  с  ним  о  жизни,  сплине,   путешествиях  и
впечатлениях, тем более уяснял сущность и тип своего Несбывшегося. Не скрою,
что оно было громадно и - может быть - потому так неотвязно. Его стройность,
его почти архитектурная острота  выросли из оттенков параллелизма. Я называю
так двойную  игру, которую мы  ведем с явлениями  обихода  и чувств. С одной
стороны, они естественно терпимы в силу необходимости: терпимы  условно, как
ассигнация, за  которую  следует получить золотом, но с ними нет соглашения,
так  как мы  видим и чувствуем  их возможное преображение.  Картины, музыка,
книги давно  утвердили  эту особость,  и хотя  пример  стар, я  беру его  за
неимением  лучшего. В его морщинах скрыта вся тоска  мира.  Такова нервность
идеалиста, которого отчаяние часто заставляет опускаться ниже, чем он стоял,
- единственно из страсти к эмоциям.
     Среди уродливых отражений жизненного закона и его тяжбы  с духом моим я
искал,  сам  долго не подозревая  того,  -  внезапное  отчетливое  создание:
рисунок  или  венок  событий,  естественно  свитых  и  столь  же  неуязвимых
подозрительному  взгляду  духовной ревности,  как  четыре  наиболее  глубоко
поразившие нас строчки любимого стихотворения. Таких строчек всегда - только
четыре.
     Разумеется, я узнавал  свои желания постепенно и  часто не  замечал их,
тем  упустив  время вырвать корни этих  опасных растений.  Они разрослись  и
скрыли  меня  под своей  тенистой листвой. Случалось  неоднократно, что  мои
встречи, мои положения звучали как  обманчивое начало  мелодии, которую  так
свойственно  человеку желать выслушать прежде, чем он закроет глаза. Города,