"Это - там..."
                    Свифт


Часть I. ОПРОКИНУТАЯ АРЕНА

I

     Семь   дней  пестрая  суматоха   афиш  возвещала  городским  жителям  о
необыкновенном выступлении в цирке  "Солейль" "Человека Двойной Звезды"; еще
никогда  не  говорилось  так  много  о  вещах подобного рода  в  веселящихся
гостиных,  салонах, за  кулисами  театра,  в  ресторанах, пивных  и  кухнях.
Действительно,  цирковое искусство  еще никогда не  обещало так много,  - не
залучало волнения  в область  любопытства,  как  теперь.  Даже  атлетическая
борьба - любимое  развлечение  выродившихся  духовных  наследников  Нерона и
Гелиогабала - отошла на второй план, хотя уже приехали и  гуляли  напоказ по
бульварам зверские туши Грепера  и Нуара - негра из  африканской Либерии,  -
раскуривая  толстейшие регалии, на  удивление  и сердечный трепет зрелых, но
пылких  дам. Даже  потускнел  знаменитый силач-жонглер  Мирэй,  бросавший  в
воздух  фейерверк  светящихся  гирь.  Короче  говоря,  цирк "Солейль" обещал
истинно небывалое. Постояв с минуту перед афишей,  мы полнее всяких примеров
и  сравнений  усвоим  впечатление,  производимое  ею  на  толпу. Что  же там
напечатано?
     "В среду, -  говорила  афиша,  - 23  нюня  1913 года  состоятся первое,
единственное и последнее выступление
     ранее  никогда  нигде   не  выступавшего,  поразительного,  небывалого,
исключительного феномена, именующего себя "Человеком Двойной Звезды".
     Не имеющий веса Летящий бег Чудесный полет
     Настоящее парение в воздухе, которое будет исполнено без помощи скрытых
механических средств и каких бы то ни было приспособлений.
     Человек Двойной Звезды остается висеть  в воздухе до 3-х секунд полного
времени.
     Человек Двойной Звезды - величайшая научная загадка нашего века.
     Билеты,   ввиду  исключительности   и  неповторимости  зрелища,   будут
продаваться с 19-го по день представления; цены утроены".
     Агассиц,  директор   цирка   "Солейль",   дал   журналистам   следующие
объяснения.  Несколько  дней  назад к  нему пришел неизвестный человек; даже
изощренный  глаз  такого  пройдохи, как Агассиц,  не выцарапал  из  краткого
свидания  с ним ничего,  кладущего штамп.  На визитной  карточке  посетителя
стояло: Э. Д. - только; ни адреса, ни профессии...
     Говоря  так,  Агассиц принял  вид человека,  которому  известно гораздо
более,  чем  о том можно подумать,  но сдержанного в силу важных причин.  Он
сказал: - Я  видел несомненно  образованного  и богатого  человека,  чуждого
цирковой среде. Я не делаю тайны из того, что наблюдал в нем, но... да, он -
редкость даже и для меня,  испытавшего за  тридцать  лет немало. У нас он не
служит. Он ничего не требовал, ничего не просил. Я ничего не знаю о нем. Его
адрес  мне  неизвестен.  Не  было  смысла  допытываться   чего-либо  в  этом
направлении, так  как одно-единственное его выступление не  связано ни с его
прошлым, ни с  личностью. Нам это  не нужно. Однако  "Солейль" стоит и будет
стоять  на  высоте,  поэтому  я  не  мог  выпустить такую редкую  птицу.  Он
предложил больше, чем дал бы сам Барнум, воскреснув и явившись сюда со всеми
своими зверями.
     Его   предложение   таково:   он  выступит  перед  публикой  один  раз;
действительно один раз, ни больше, ни меньше,  - без гонорара, без угощения,
без всякого иного вознаграждения. - Эти три "без" Агассица свистнули солидно
и вкусно. - Я предлагал то и то, но он отказался.
     По его просьбе, я сел в углу, чтобы не помешать упражнению. Он отошел к
двери,  подмигнул таинственно и лукаво, а затем, -  без прыжка,  без всякого
видимого усилия, плавно отделясь в воздух, двинулся через стол, задержавшись
над ним,  - над  этой вот  самой чернильницей, - не менее двух секунд, после
чего неслышно, без сотрясения, его ноги вновь коснулись земли. Это  было так
странно, что я вздрогнул, но он остался спокоен, как клоун Додди после того,
как его  повертит в зубах с трапеции  Эрнст Вит.  - "Вот все, что я умею,  -
сказал он,  когда  мы уселись  опять, - но это  я повторю  несколько  раз, с
разбега  и с  места.  Возможно,  что  я буду в  ударе.  Тогда публика увидит
больше. Но за это поручиться нельзя".
     Я  спросил -  что он знает и думает  о  себе  как о  небывалом,  дивном
феномене. Он пожал плечами. - "Об этом я знаю не больше вашего; вероятно, не
больше  того, что  знают некоторые сочинители о  своих сюжетах и темах:  они
являются. Так  это  является у  меня". Более он  не объяснил  ничего. Я  был
потрясен. Я  предложил ему миллион; он  отказался -  и даже -  зевнул. Я  не
настаивал. Он  отказался  так  решительно  и  бесспорно,  что  настойчивость
равнялась бы  унижению. Но, естественно, я спросил, какие причины заставляют
его выступить публично. - "Время от времени, - сказал он, - слабеет мой дар,
если не оживлять его;  он  восстанавливается вполне, когда есть зрители моих
упражнений. Вот - единственное ядро, к  которому я прикован". Но я ничего не
понял;  должно  быть,  он  пошутил.  Я  вынес  впечатление,  что  говорил  с
замечательным человеком, хранящим строжайшее инкогнито.  Он молод, серьезен,
как  анатом,  и  великолепно одет.  Он носит бриллиантовую  булавку тысяч на
триста. О всем этом стоит задуматься.
     На  другой  же  день  утренние и  вечерние  газеты  тиснули интервью  с
Агассицем; в одной  газете появился даже импровизированный портрет странного
гастролера.    Усы   и   шевелюра   портрета    сделали   бы   честь   любой
волосорастительной  рекламе. На  читателя, выкатив  глаза,  смотрел свирепый
красавец,  Между  тем виновник  всего  этого смятения,  пересмотрев газеты и
вдосталь полюбовавшись интересным портретом, спросил: - "Ну, Друд, ты будешь
двадцать третьего в цирке?"
     Сам  отвечая  себе, он прибавил:  - "Да.  Я  буду  и посмотрю,  как это
сильное   дуновение,  этот  удар   вихря  погасит  маленькое  косное   пламя
невежественного рассудка, которым  чванится  "царь  природы".  И  капли пота
покроют его лицо..."


II