I

     "Дул  ветер...",  -- написав  это,  я опрокинул неосторожным  движением
чернильницу, и цвет блестящей лужицы напомнил  мне  мрак той ночи,  когда  я
лежал в кубрике "Эспаньолы". Это суденышко едва поднимало шесть тонн, на нем
прибыла  партия сушеной  рыбы  из Мазабу.  Некоторым нравится  запах сушеной
рыбы.
     Все судно  пропахло ужасом,  и, лежа  один в кубрике с окном, заткнутым
тряпкой,   при   свете   скраденной   у   шкипера  Гро  свечи,  я  занимался
рассматриванием  переплета  книги,  страницы  которой  были  выдраны   неким
практичным чтецом, а переплет я нашел.
     На  внутренней  стороне   переплета  было  написано  рыжими  чернилами:
"Сомнительно,  чтобы  умный  человек  стал  читать  такую  книгу,  где  одни
выдумки".
     Ниже стояло: "Дик Фармерон. Люблю тебя, Грета. Твой Д.".
     На правой  стороне  человек,  носивший  имя  Лазарь  Норман, расписался
двадцать четыре раза  с  хвостиками и всеобъемлющими росчерками.  Еще кто-то
решительно зачеркнул рукописание Нормана и в самом низу  оставил  загадочные
слова: "Что знаем мы о себе?"
     Я с грустью перечитывал эти слова. Мне было  шестнадцать лет, но  я уже
знал, как больно жалит пчела -- Грусть. Надпись  в  особенности терзала тем,
что  недавно парни с "Мелузины", напоив меня особым коктейлем, испортили мне
кожу на правой руке, выколов татуировку в виде трех слов: "Я все  знаю". Они
высмеяли меня за то, что я читал книги, -- прочел много книг и мог  ответить
на такие вопросы, какие им никогда не приходили в голову.
     Я засучил рукав. Вокруг  свежей  татуировки  розовела  вспухшая кожа. Я
думал,  так ли  уж глупы эти  слова "Я все  знаю"; затем развеселился и стал
хохотать -- понял, что глупы. Опустив рукав, я выдернул тряпку и посмотрел в
отверстие.
     Казалось, у самого  лица  вздрагивают огни гавани. Резкий, как  щелчки,
дождь  бил в  лицо. В мраке суетилась вода, ветер скрипел и  выл, раскачивая
судно.  Рядом  стояла "Мелузина";  там  мучители  мои, ярко  осветив  каюту,
грелись   водкой.  Я  слышал,  что   они   говорят,  и  стал  прислушиваться
внимательнее,  так  как разговор шел о  каком-то доме, где  полы из  чистого
серебра, о сказочной роскоши, подземных ходах и многом подобном. Я  различал
голоса Патрика и Моольса, двух рыжих свирепых чучел.
     Моольс сказал: -- Он нашел клад.
     -- Нет, -- возразил Патрик. -- Он жил в комнате, где был потайной ящик;
в ящике оказалось письмо, и он из письма узнал, где алмазная шахта.
     -- А  я  слышал, -- заговорил  ленивый,  укравший у меня  складной  нож
Каррель-Гусиная шея, -- что он каждый день выигрывал в карты по миллиону!
     -- А  я думаю, что продал он душу дьяволу, -- заявил Болинас, повар, --
иначе так сразу не построишь дворцов.
     -- Не спросить ли у "Головы с дыркой"? -- осведомился Патрик  (это было
прозвище, которое они дали мне), -- у Санди Пруэля, который все знает?
     Гнусный -- о, какой гнусный!  -- смех был  ответом Патрику. Я  перестал
слушать.  Я  снова лег,  прикрывшись рваной курткой,  и стал  курить  табак,
собранный из окурков в гавани. Он производил крепкое действие -- в горле как
будто  поворачивалась пила.  Я согревал свой озябший нос,  пуская  дым через
ноздри.
     Мне  следовало  быть  на  палубе:  второй  матрос  "Эспаньолы"  ушел  к
любовнице, а шкипер  и  его  брат  сидели  в трактире,  -- но было холодно и
мерзко вверху. Наш кубрик  был простой  дощатой норой с  двумя  настилами из
голых досок и сельдяной бочкой-столом. Я размышлял  о красивых комнатах, где
тепло,  нет  блох.  Затем  я  обдумал  только  что  слышанный  разговор.  Он
встревожил  меня, -- как  будете встревожены  вы,  если  вам  скажут,  что в
соседнем саду опустилась жар-птица или расцвел розами старый пень.
     Не зная, о ком  они говорили,  я представил человека в  синих очках,  с
бледным,  ехидным  ртом и  большими  ушами, сходящего  с  крутой вершины  по
сундукам, окованным золотыми скрепами.
     "Почему ему так повезло, -- думал я, -- почему?.."
     Здесь, держа  руку  в  кармане,  я нащупал  бумажку и,  рассмотрев  ее,
увидел, что эта бумажка представляет точный счет  моего отношения к шкиперу,
-- с 17 октября, когда я поступил на "Эпаньолу" -- по 17  ноября, то есть по
вчерашний день. Я сам  записал на ней  все вычеты из  моего жалованья. Здесь
были упомянуты разбитая чашка  с голубой надписью "Дорогому мужу  от  верной
жены";  утопленное дубовое ведро,  которое  я  же сам по  требованию шкипера
украл на палубе "Западного Зерна"; украденный кем-то у меня желтый резиновый
плащ,  раздавленный моей ногой мундштук  шкипера и  разбитое -- все мной  --
стекло  каюты.  Шкипер  точно  сообщал  каждый  раз,   что  стоит  очередное
похождение, и с ним  бесполезно было торговаться,  потому что он был скор на
руку.
     Я подсчитал сумму и увидел, что она с избытком покрывает жалованье. Мне
не приходилось ничего получить. Я едва не заплакал от злости, но  удержался,
так как с некоторого времени упорно  решал вопрос --  "кто я --  мальчик или
мужчина?"  Я содрогался  от  мысли  быть мальчиком, но,  с  другой  стороны,
чувствовал  что-то  бесповоротное  в  слове "мужчинам --  мне представлялись
сапоги и усы щеткой. Если я мальчик, как назвала меня однажды бойкая девушка
с корзиной дынь, -- она сказала: "Ну-ка, посторонись, мальчик", -- то почему
я  думаю  о  всем большом: книгах,  например, и о должности капитана, семье,
ребятишках, о том,  как надо басом говорить: "Эй вы, мясо акулы!"  Если же я
мужчина, -- что более  всех других  заставил меня  думать  оборвыш лет семи,
сказавший, становясь на носки: "Дай-ка прикурить, дядя!" -- то почему у меня
нет усов и  женщины всегда становятся ко мне спиной, словно  я не человек, а
столб?
     Мне было тяжело, холодно, неуютно.  Выл ветер -- "Вой!" -- говорил я, и
он  выл, как будто  находил силу  в моей тоске. Крошил  дождь. --  "Лей!" --
говорил я, радуясь, что все плохо, все сыро  и мрачно, -- не только мой счет
с шкипером. Было холодно, и я верил, что простужусь и умру, мое неприкаянное
тело...



II