Рассказ


I

  Старый  доктор  говорил:  "Наркотики  не  на  всех  действуют
одинаково; один умрет от грана кокаина, другой съест пять  гран
и  точно  чашку черного кофе выпьет. Я знал одну даму,  которая
грезила   во   время   хлороформирования  и   видела   поистине
удивительные вещи; другие попросту засыпают. Правда,  бывают  и
постоянные эффекты, например, сияющие озера курильщиков опиума,
но  в  общем  тут,  очевидно, таится целая наука,  доныне  лишь
подозреваемая,  палеонтология  де  Кювье,  что  ли.   Вот   вы,
молодежь,  могли  бы послужить человечеству  и  стать  отличным
пушечным  мясом  в  руках  опытного  исследователя.  Главное  -
материалы, материалы", - и он поднял к лицу запачканный  чем-то
синий палец.
  Странный  это был доктор. Мы позвали его случайно  прекратить
истерику  Инны, не потому, чтоб не могли сделать  это  сами,  а
просто  нам  надоело обычное зрелище мокрых  полотенец,  смятых
подушек,  и захотелось быть в стороне от всего этого. Он  вошел
степенно,  помахивая очень приличной седой  бородкой,  и  сразу
вылечил  Инну,  дав  ей понюхать какое-то кисловатое  снадобье.
Потом  не отказался от чашки кофе, расселся и принялся болтать,
задирая  нос несколько больше, чем позволяла его старость.  Мне
это  было  безразлично, но Мезенцов, любивший  хорошие  манеры,
бесился.  С  несколько утрированной любезностью он осведомился,
не  результатом  ли подобных опытов является та  синяя  краска,
которой замазаны руки и костюм доктора.
  -  Да, - важно ответил тот, - я последнее время много работал
над свойствами эфира.
  -  Но, - настаивал Мезенцов, - насколько мне известно, эфир -
жидкость летучая, и она давно успела бы испариться, так как,  -
тут  он  посмотрел  на  часы, - мы имеем счастье  наслаждаться,
вашим обществом уже около двух часов.
  -   Но  ведь  я  же  все  время  твержу  вам,  -  нетерпеливо
воскликнул  доктор,  -  что  науке почти  ничего  неизвестно  о
действиях  наркотиков  на организм. Только  я  кое-что  в  этом
смыслю,  я! И могу заверить вас, мой добрый юноша, - Мезенцова,
которому  было уже тридцать, передернуло, - могу заверить  вас,
что, если вы купите в любом аптекарском магазине склянку эфира,
вы  увидите  вещь гораздо удивительнее синего цвета  моих  рук,
который,  кстати сказать, вас совсем не касается. На  гривенник
эфира,  господа,  и  эта  чудесная  турецкая  шаль  на  барышне
покажется  вам  грязной  тряпкой по сравнению  с  тем,  что  вы
узнаете.
  Он сухо раскланялся, и я вышел его проводить. Возвращаясь,  я
услышал  Инну,  которая  своим  томным  и,  как  всегда   после
истерики, слегка хриплым голосом выговаривала Мезенцову:
  - Зачем вы его так, он в самом деле умен.
  -  Но я, честное слово, не согласен служить пушечным мясом  в
руках  человека, который не умеет даже умыться как  следует,  -
оправдывался Мезенцов.
  -  Я всецело на вашей стороне, Инна, - вступился я, - и думаю
что  нам придется прибегнуть к чему-нибудь такому, если  мы  не
хотим,  чтобы наша милая тройка распалась. Бодлера  мы  выучили
наизусть, от надушенных папирос нас тошнит, и даже самый легкий
флирт никак не может наладиться.
  -  Не  правда  ли, милый Грант, не правда ли?  -как-то  сразу
оживилась  Инна. - Вы принесете ко мне эфиру, и мы  все  вместе
будем его нюхать. И Мезенцов будет... конечно.
  -  Но  это  же  вредно! - ворчал тот. -  Под  глазами  пойдут
круги, будут дрожать руки...
  -  А  у  вас  так не дрожат руки? - совсем озлилась  Инна.  -
Попробуйте,  поднимите  стакан с водой!  Ага,  не  смеете,  так
скажете, не дрожат?!
  Мезенцов обиженно отошел к окну.
  - Я завтра не могу, - сказал я.
  - А я послезавтра, - отозвался Мезенцов.
  -  Господи,  какие скучные! - воскликнула Инна.  -  Эта  ваша
вечная  занятость  совсем не изящна. Ведь не чиновники  же  вы,
наконец! Слушайте, вот мое последнее слово: в субботу, ровно  в
восемь, не спорьте - я все равно не слушаю, вы будете у меня  с
тремя склянками эфира. Выйдет что-нибудь - хорошо, а не выйдет,
мы  пойдем  куда-нибудь.  Так  помните,  в  субботу!  А  сейчас
уходите, мне надо переодеваться.


II

  В  субботу  Мезенцов зашел за мной, чтобы вместе обедать.  Мы
любили  иногда  такие  тихие обеды за одной  бутылкой  вина,  с
нравоучительными разговорами и чувствительными  воспоминаниями.
После них особенно приятно было приниматься за наше обычное, не
всегда пристойное ничегонеделание.
  На  этот  раз,  сидя  в  общем  зале  ресторана,  заглушаемые
громовым ревом оркестра, мы обменивались впечатлениями от  Инны
Я  был  ей  представлен месяца два тому назад и через несколько
дней  привел к ней Мезенцова. Ей было лет двадцать, жила она  в
одной, но очень большой комнате, снимая ее в совсем безличной и
тихой  семье.  Она  была довольно образованна,  по-видимому  со
средствами,  жила одно время за границей, фамилия  ее  была  не
русская. Вот все, что мы знали о ней с внешней стороны. Но зато
мы  оба  были согласны, что нам не приходилось встречать  более
умной, красивой, свободной и капризной девушки, чем Инна. А что
она   была   девушкой,   в   этом  клялся   Мезенцов,   умевший
восстановлять прошлое женщины по ее походке, выражению  глаз  и
углам  губ.  Здесь он считал себя знатоком и не без  основания,