семидесятых годов выглядел удручающе. Поплутав минут пятнадцать среди домов с одинаковыми 
балконами, я наконец нашла нужный подъезд. Никакого домофона нет и в помине, стены на 
лестнице исписаны надписями "Мишка - казел" и "Спартак" - чемпион". В лифте кто-то сжег 
кнопки, но сама машина, кряхтя и вздрагивая, доставила меня на девятый этаж.
   Квартира двести семьдесят пять оказалась в самом конце коридора. Я позвонила один раз, 
потом другой, третий - тишина. Дома явно никого не было. Из-под двери немилосердно дуло, 
скорей; всего в помещении открыты форточки. Ну и что делать? Куда все подевались?
   Постояв минуту в задумчивости, я вытащила ключи. Войду внутрь, оставлю на видном месте 
сумку и напишу записку. Замок был самой простой конструкции, такой и пальцем открыть 
можно. Я втиснулась в узенький темный коридорчик и громко крикнула:
   - Есть кто дома?
   В ответ - ни звука. Только слышно, как в кухне капает из крана вода. Нашарив рукой 
выключатель, я надавила на панель: раздался тихий щелчок, и свет экономной 40-ваттной 
лампочки осветил маленькую вешалку. Крючки пустые, внизу только одна пара сильно 
поношенных красных тапочек. Сняв для порядка сапоги и куртку, я пошла бродить по квартире 
и с первых же минут поняла, что жила Катюша одна.
   Комнат было всего две. Одна побольше, очевидно гостиная. Диван, два кресла, болгарская 
"стенка", простенький отечественный телевизор. На полках - тьма дамских романов: "Любовь 
слепа", "Люби меня вечно", "Страстная маркиза". Да, очевидно, бедняга не имела любовника. 
Потертый палас и самые простые занавески довершали сей убогий пейзаж.
   Вторая комната поменьше. Тут тоже стоял диван, большой гардероб, висело несколько 
полок с учебниками по автоделу.
   В кухне, микроскопической, но до невероятности аккуратной, тосковал на плите слегка 
оббитый чайник. В шкафчиках - минимум посуды. Да, ужасная, неприкрытая бедность. На столе 
лежал конверт. Я поглядела на обратный адрес: город Пожаров, седьмой отряд, Виноградову 
Роману Ивановичу, УУ2167.
   Понятно. У бедной Катюши сын отбывал срок на зоне. Пальцы сами вытащили письмо, глаза 
побежали по тексту. "Дорогая мамочка. Передачу получил. Большое спасибо, но не надо так 
тратиться. В другой раз вместо шоколадных конфет пришли карамелек, лучше сигарет 
побольше. А еще передай кусок мыла, пару носков и несколько футболок. Жду не дождусь, 
когда ты приедешь на свидание. Очень волнуюсь о твоем здоровье. Мамулечка, не 
расстраивайся, справедливость восторжествует, Виолетта сдохнет, а меня освободят. Жду 
писем. Рома". Я медленно сложила письмо и сунула в карман. Жаль парнишку. Всего двадцать 
лет - и уже в тюрьму попал. Интересно, сообщили пареньку о смерти матери? И что с ним 
теперь будет? Судя по всему, у Романа никого, кроме мамы, нет. На письме стояла дата - 3 
апреля, а сегодня 16 мая. Не похоже, что мальчишка настоящий уголовник, о матери 
беспокоится. Что же это за Виолетта такая?
   Домой я приехала к двум часам. Аркадий как раз опустил ложку в суп.
   - Мать, где шлялась? - спросил он строгим голосом.
   - Тебе надо было становиться не адвокатом, а прокурором, - парировала я. Кешка 
захихикал.
   - Ну уж нет, прокурору, бедняге, где заработать, разве что взятки брать. А нам, 
адвокатам, хватает на хлеб с котлеткой.
   Я вздохнула. Кешка совсем недавно получил диплом и за спиной имел пока одно, правда 
успешное, дело. Подзащитный - мелкий, неудачливый жулик - еле-еле наскреб триста долларов 
на гонорар "Перри Мейсону". Смехотворная сумма, но Аркадий раздулся от гордости, как 
индюк. Впрочем, лиха беда начало, не все ведь сразу стали Генри Резниками.
   - Кешик, а где можно узнать адрес колонии?
   - В ГУИНе, - пробормотал юрист с набитым ртом, - Главном управлении исполнения 
наказаний, на Бронной, возле "Макдоналдса", а зачем тебе?
   По счастью, в этот момент в столовую влетела Маня, моя дочь и сестра Аркадия. Хотя 
называть Аркадия и Маню родственниками - неверно. Кешка на самом деле приходился сыном 
моему первому мужу, но при разводе почему-то остался со мной. Марусю принесло мне 
четвертое замужество. Мы с ее отцом Андрюшей Куловым прожили всего ничего - меньше двух 
лет. Потом он с новой женой собрался эмигрировать в Америку. У моей заместительницы 
оказалась восьмимесячная дочь. "Ну не тащить же младенца с собой, незнамо куда, - 
рассуждал Андрюшка. - Дашка, будь человеком, пригляди за девчонкой месячишко-другой. Как 
устроимся, заберем".
   С тех пор прошло тринадцать лет. За эти годы из маленького провинциального городка Юм 
штата Айова пришло только одно письмо. Андрей сообщал, что Машина мать умерла, он женился 
вновь и ребенок ему ни к чему. В конверте лежало свидетельство о смерти. Целый год я 
оббивала пороги разных учреждений, добиваясь разрешения на удочерение. Когда Марусе 
исполнилось двенадцать лет, мы с Кешкой рассказали ей правду. Маня фыркнула, дернула 
плечиком и заявила:
   - Совершенно все равно, из какого живота я выползла на свет, мамуля.
   С тех пор вопрос больше не поднимался никогда. Не слишком близкие знакомые порой 
удивляются, до чего не похожи друг на друга мои дети. Кешка - высокий, худой, с 
журавлиными ногами. Его каштановые волосы вьются картинными кудрями, глаза необычного 
орехового оттенка. В детстве он доводил нас с Наташкой почти до обморока, отказываясь от 
любой еды. На какие только ухищрения мы не пускались: делали мышей из яиц и хлеба, 
плясали перед ним за съеденную кашу, надевали старую бабушкину шубу и бегали по кухне на 
четвереньках, изображая тигра. Все без толку. Один раз решили оставить его в покое. Не 
ест, и ладно - в конце концов проголодается. Через три дня подвели итог - за все время 
мальчик уложил в желудок два яблока и калорийную булочку. Просто кошмар!
   Маня - полная противоположность. Толстенькая блондиночка с огромными голубыми глазами. 
Ест она, как молодой волчонок, - все подряд, и побольше, пожалуйста. Никакие доводы в 
пользу стройной, красивой фигуры на нее не действуют. На письменном столе громоздятся 
пустые пакеты из-под чипсов и банановые шкурки. Больше всего девочка любит лакомиться 
чем-нибудь вкусненьким перед сном, в кровати. Наша сверхаккуратная домработница Ирка 
только вздыхает, глядя на вымазанные шоколадом наволочки и пододеяльники. Кешка 
разговаривает тихим голосом, а Маня всегда кричит. Сын любит лечь около десяти и встать в 
восемь, Маруська до двенадцати читает книжки и, если не разбудить, продрыхнет до часу 
дня. Полярно разные во всем, они нежно любят друг друга.
   - Мамусечка, - заорала Манюня, - как ты себя чувствуешь?
   - Прекрасно, детка!
   - Знаешь что, - возвестила дочь, азартно работая ложкой, - нам в Ветеринарной академии 
сказали, что онкология не болит и не чешется, так что у тебя точно липома, отрежут - и 
все.
   Я содрогнулась. Совершенно не хочу, чтобы от меня что-нибудь отрезали, даже липому! В 
столовую легким шагом вошла Ольга, жена Аркашки. Зайчик, так зовут женщину домашние, 
сурово взглянула на мужа и гневно спросила:
   - Кто разрешил Ваньке съесть целую шоколадку?
   Аркашка смущенно заерзал на стуле, потом попробовал подлизаться к супруге:
   - Заинька, смотри-ка, ты так здорово похудела! Моя невестка похожа на вязальную спицу, 
но отчего-то считает себя ожиревшей свинкой и вечно сидит на диете. Мелкий подхалимаж 
мужа не произвел на нее никакого действия.
   - Кто дал Ваньке шоколадку?
   - Я, - кинулась на помощь Маня, - я! Зайка с недоверием взглянула на девочку и 
покачала головой.
   - Какой шоколадкой угостила племянника?