почему гулять не идешь? Давай топай, ну! Я ему, Лешке, вчера сказала: Дарья приедет, а он 
и забыл! Ну а я спать легла, думала, сегодня с утра появитесь. Пошли на кухню чай пить. 
Может, в столовой накрывать не будем, вы же свои?
   На просторной кухне подпрыгивал чайник.
   Галка распахнула огромный, четырехкамерный "Филипс" и принялась метать на стол еду, 
приговаривая:
   - Творог деревенский, у вас такого нет, сметанки побольше налей...
   - Как твоя печень? - не выдержала я, глядя, как бывшая соседка столовой ложкой 
наворачивает упругую нежно-желтую сметану. - Небось жирность у этого деликатеса 100%.
   - Что? - переспросила Галка с набитым ртом.
   - Печень!
   - Да я про нее забыла, - засмеялась Верещагина, - честно говорю, и не помню, где 
находится, справа или слева! Ешь, ешь, от хороших продуктов плохо не станет!
   Я послушно положила на тарелку доверху нежный, тающий на языке творог и бесцеремонно 
ляпнула:
   - Слушай, а откуда у вас это все? Дом, конезавод...
   Галка расхохоталась и вытащила "Вог".
   - Будешь, под кофеек?
   - Ты куришь?! А аллергия? Да стоило мне в прежние годы вытащить пачку, как у тебя 
коклюш начинался!
   Галина глянула на меня и серьезно сказала:
   - Мы теперь другие. Считай, те Верещагины умерли.
   - Но...
   - Помнишь, как мы жили? - перебила Галя. Я осторожно протянула:
   - Ну...
   - Ладно, не деликатничай, - отмахнулась она, - сама скажу. Лешка, ирод, пил, прямо 
водкопровод какой-то был, со всех работ погнали, жуть. Лежал весь день на диване да ханку 
жрал, урод. И ведь чего только я не делала, похмельщика вызывала, в наркологию клала, все 
по фигу. Ребенок заикаться начал. А тут еще ты съехала, совсем кранты пришли. В подъезде 
одни жабы живут, денег в долг никто, кроме тебя, не давал, на работе просить стыдно, а 
этот, живой труп, бутылки требует, драться начал! Словом, не жизнь, а Рио-де-Жанейро, 
чистый бразильский карнавал, с песней и пляской. И деть его некуда, "хрущобу" нашу, сама 
знаешь, разменять без шансов. Не поверишь, я руки на себя наложить хотела, только на 
Катьку гляну и останавливаюсь: ну кому мой ребенок нужен?
   - Где твоя дочь?
   - В Англии, - выпуская дым, сообщила Галка, - в Королевских конюшнях, она у меня 
ветеринар, по лошадям специализируется, а муж ее англичанин, только не умри со смеху, 
лорд. Правда, не слишком богатый, но оно, может, и к лучшему, нам своих денег хватает. 
Отличный такой парень, рыжий, как я и Катька. Представляешь, какие дети пойдут!
   Я только хлопала глазами.
   - Словом, жизнь моя была беспросветная, - со вкусом прихлебывая кофе, пустилась в 
воспоминания Галка, - а тут новая напасть. Узнала я случаем, что пятиэтажку нашу сносить 
собрались, а всех жителей отселять в какой-то район, уж и не помню, как называется, 
где-то на полпути к Киеву... И так мне кисло стало, что по-быстрому, пока не разнесся 
слух об отселении, я продала свою халупу и купила домик в деревне.
   Рассуждала Галка просто. Муж все равно пьет, вылечить его нельзя. Но в крохотной 
"двушке", где поперек комнаты храпит пьяное тело, жизни нет никому, а на селе простор. 
Выкатила супружника в огород - и пусть себе валяется, авось тапки отбросит.
   Вот так они и оказались в Зыбкине. А в придачу к дому получили сарай и лошадь Женю. 
Вот с этой Жени все и началось.
   У горького пьяницы Алексея было одно положительное качество - любовь к животным. Я 
хорошо помню, как он постоянно целовал свою жуткую кошку, названную невесть почему 
Семирамидой. Оказалось, что всю жизнь Лешка мечтал иметь лошадь, и, когда ему перепала 
больная, старая и полуслепая Женя, Алексей кинулся рьяно ее выхаживать. Бедная кобыла, не 
привыкшая к заботе, разболелась совсем, и Лешка извелся, просиживая возле кашляющего 
животного день и ночь. Он даже накупил пособий по ветеринарии. Словом, когда через месяц 
окрепшая Женя вышла на луг, Верещагин с удивлением понял, что он целый месяц не пил, а 
главное, и не хочет пить!
   Потом, ни на что не надеясь, Лешка дал объявление в газету: "Отличная конюшня для 
вашей лошади". И неожиданно получил двух рысаков. Хозяин элитных лошадей только хмыкнул, 
оглядев сарай, и собрался уехать со своими любимцами, но Лешка встал на колени, упрашивая 
мужика доверить ему животных. Вот так и завертелось их дело, дающее теперь не только 
отличный, стабильный доход, но и огромную радость.
   И Галка, и Лешка закончили заочно Ветеринарную академию. Сейчас у них огромные 
конюшни, обслуживающий персонал: конюхи, тренеры, кузнец. Лешка не пьет совершенно.
   - Да и когда ему нажираться? - объясняла Галка. - Встаем в шесть и пашем, присесть 
некогда. Знаешь, у него талант, с любой лошадью договорится...
   Я только моргала. Бывает же такое! Не замечая произведенного впечатления, Галка 
тарахтела дальше:
   - Значит, так, сейчас пойдем лошадок смотреть, потом клиент явится, затем пообедаем, 
ну, двигайся. - Она вытолкала меня во двор и, махнув рукой вдаль, крикнула:
   - Вон там выгон, а здесь денники.
   Я перевела взгляд и увидела, что к нам во весь опор несутся две громадные собаки 
ровного черного цвета.
   - Это твои? Как зовут?
   - Это твои, - хмыкнула Галка, - вымазались в навозе, как свиньи, и довольны!
   Два тела, состоящих из одних тугих мышц, подбежали вплотную, и я узнала Бандюшу и 
Снапушу, покрытых ровным слоем лошадиных фекалий. Выражая полный восторг от встречи, 
собаки хотели броситься мне на шею, но я отскочила с воплем в сторону.
   - Вася, - кликнула Галка. Из конюшни выглянул молодой парень в голубом комбинезоне.
   - Вымой псов.
   - Эй, - крикнул конюх, вытаскивая шланг, - пожалуйте купаться!
   Заслышав знакомый глагол, Банди, обожающий воду, кинулся к шлангу и принялся радостно 
поскуливать. Снап же мгновенно бросился в дом, откуда слышались крики Зайки.
   Поднялась суматоха. Сначала купали Банди, потом ловили всем миром Снапа, затем 
осуществили экскурсию по конезаводу и около часа дня сели за стол. Но не успел Лешка 
разрезать сочную, исходившую жиром утку, как закрякал домофон.
   - Кто там? - спросила Галка.
   - Каюровы, - донеслось с улицы.
   Фамилия отчего-то показалась мне знакомой. Но, порывшись в памяти, я не вспомнила 
никого с такой фамилией. Однако когда худощавый мужчина с румяным, детским лицом вошел в 
столовую, я мигом сообразила, отчего я знаю его фамилию. На пороге стоял Михаил, тот 
самый, чья жена Лена, то ли наркоманка, то ли алкоголичка, сбросила на капот моего 
"Вольво" тряпичного "мужчину".
   - Добрый день, - приветливо сказал Михаил.
   Сейчас он совершенно не был похож на убогого, бедного, считающего медные копейки 
мужика. В тот единственный раз, когда я его видела, на Каюрове красовались продранные 
домашние тапки, вытянутые на коленях нитяные тренировочные брюки, именуемые в народе 
"трико", и бесформенная футболка, заляпанная краской. Сегодня же на нем были джинсы, да 
не какие-нибудь, а штучные "Ли", яркий, темно-синий пуловер, из-под которого выглядывал