обтянута ядовито-зеленой кофточкой с блестками, нижняя втиснута в розовые брючки-капри с 
вышитыми отворотами.
   - Чего надо? - не очень вежливо поинтересовалась девушка и прищурилась.
   - Анну Николаевну Ремешкову, - смиренно ответила я.
   - Ма, - завопила отроковица, - к тебе какая-то нищенка явилась.
   - Иду, - раздалось хрипловатое меццо, и в коридор вышла дама.
   При виде ее я сначала испугалась, но потом постаралась взять себя в руки. Представьте, 
что на вас надвигается стог сена двухметровой высоты и такой же ширины. Сходство с 
пожухлой травой навевали волосы дамы-монстра. Кудри у нее были выкрашены самым 
невероятным образом - у корней светло-коричневые, посередине желтоватые, на концах почти 
белые. Так выглядит начинающая подгнивать солома. И одета она была "восхитительно". 
Тучный, похожий на арбуз зад обтягивали такие же, как у дочери, брючки, только не 
розовые, а ядовито-зеленые. Невероятный бюст, напоминающий все те же астраханские арбузы, 
только размером поменьше, угрожающе выпирал из ажурной кофточки. На шее сверкала цепь, в 
ушах блистали слитки золота, а пухлые запястья крепко обхватывали массивные, как 
наручники, браслеты.
   - Ты, что ли, новая прислуга? - отрывисто поинтересовалась хозяйка и, не дождавшись 
ответа, приказала:
   - Ботинки сымай и иди на кухню.
   Я покорно выполнила приказ. Ремешкова плюхнулась на диванчик, налила себе чай и 
рявкнула:
   - Значит, слушай! Готовить что велю, убирать, стирать, гладить. Ежели сопрешь чего - 
найду и удавлю.
   Я отметила, что "хозяйка" не предложила мне разделить с ней чаепитие, и, подвинув 
табуретку, тихо, но весьма категорично сказала:
   - Надеюсь, вы понимаете, что я совершенно не собираюсь вести ваше домашнее хозяйство, 
насколько знаю, в мои обязанности входит проследить за вашим супругом.
   - Да тише ты, - шикнула Анна, - готовить могешь?
   - Ну, я, конечно, не шеф-повар "Арагви"...
   - А нам такого и не надо, - заржала хозяйка, - люди мы простые, едим как все, лишь бы 
чисто да сытно. Не дрейфь, становись к плите, а на уборку я другую найму. Только имей в 
виду, ежели чего сопрешь, мало не покажется.
   Я посмотрела в ее крохотные голубенькие глазки, похожие на две кнопки по обе стороны 
толстого картофелеобразного носа, и неожиданно спросила:
   - Чем торгуете?
   - Шмотками, - охотно пояснила Аня, - исключительного качества. Во, гляди.
   И она вытянула вперед ногу, похожую на конечность бегемота.
   - Видала, какие бриджики? Класс, фирма, на фабрике берем, чай, не гнилыми нитками 
шиты. Другие знаешь как делают? Говна накупят и людям продают, а сами в приличном месте 
прибарахляются. А у меня все честно - что покупателям везу, в том и сама хожу. Я вот тебя 
научу, - неожиданно улыбнулась она, - пойдешь брать шмотье на рынок - на торговца гляди. 
Ежели в своем сидит - порядок, а ежели в другом - проходи мимо. Брюки-то у тебя дешевле 
некуда, на Черкизовском брала?
   Я кивнула.
   - Дрянь, - резюмировала Аня, - им красная цена три бакса, а тебе небось за тысячу 
впарили.
   Удивившись ее проницательности, я ответила:
   - За девятьсот.
   - Ага, - хмыкнула хозяйка, - имей в виду, поможешь мне, поймаешь муженька-козла на 
бабе, завалю тебя шмотками по оптовой цене. Будешь лучше всех одета за смешные копейки, 
усекла? Я тех, кто меня выручает, не забываю.
   Подавив легкий смешок, я посмотрела в ее полное, по-крестьянски хитрое лицо. Что-то 
везет мне в последнее время на представителей российского торгового бизнеса. То форель 
обещают, то жуткие вещички.
   Через неделю я стала в доме своим человеком и изучила всех членов семьи. Собственно 
говоря, было их всего трое - Аня, ее дочь от первого брака Ирина и супруг Борис Львович 
Лямин, заподозренный в неверности.
   И если Аня и Ира были, так сказать, птицы из одной стаи (семнадцатилетняя Ирочка 
являлась просто копией матери), то Борис Львович принадлежал к иной категории. Образно 
говоря, Аня и Ира - перчатки, а Борис Львович - сапог. Что лучше, перчатка или сапог? 
Глупо сравнивать, каждая вещь нужна, но вместе они не пара.
   Худой, даже тощий Борис Львович в основном пропадал в своей мастерской. Мне было 
строго-настрого запрещено трогать там даже обрывки валявшейся на полу бумаги.
   Аня и Ирина обожали поесть, причем предпочитали жирные, тяжелые блюда - гороховый суп 
из копченых ребрышек, свиные отбивные, жаренную на сале картошку, шоколадное мороженое, 
взбитые сливки, бананы... Всю еду они щедро сдабривали сливочным маслом и топили в 
майонезе. Никаких переживаний по поводу фигуры мои хозяйки не испытывали и со спокойной 
душой ложились в кровать с коробкой конфет. Печень у них, очевидно, была из железа, а 
желудок - из оргстекла, потому что, поглотив невероятное количество жратвы, они никогда 
не жаловались на неприятные ощущения и не пили горстями но-шпу, мезим или фестал. Да и 
цвет лица у них был нежный, персиковый, свидетельствующий о великолепном пищеварении.
   Борис Львович мучился гастритом, для него я заваривала скользкие кашки и готовила в 
термосе отвар из кукурузных рыльцев.
   Аня и Ира с восхищением смотрели фильмы со стрельбой и погонями, впрочем, не 
брезговали они и порнушкой. Борис Львович наслаждался фильмами Бергмана и Люка Бессона.
   Дамы с упоением поглощали любовные романы, обожали желтую прессу типа "Скандалов", 
"Мегаполиса", "Спид-Инфо". А Лямин держал на прикроватной тумбочке томик Чехова и газету 
"Коммерсантъ".
   И так во всем. Женщины ложились спать в одиннадцать, а художник засиживался до двух, 
Аня могла три дня подряд носить одну и ту же кофточку, Борис Львович мылся по сто раз на 
дню... Оставалось лишь удивляться, как они вообще свели знакомство друг с другом и 
ухитрились прожить вместе почти пять лет.
   Впрочем, думается, Борис Львович просто находился у Ани на содержании. Его непонятные 
картины в темно-серых тонах вызывали у меня чувство вселенской тоски. Несколько, раз к 
художнику при мне приходили покупатели, но спустя полчаса они прощались, так ничего и не 
купив. Очевидно, произведения Бориса Львовича навевали меланхолию не только на меня.
   У Ани же дела шли прекрасно. Надо сказать, что она при ближайшем знакомстве оказалась 
не такой уж противной, просто плохо воспитанная бабища, которой неожиданно попер фарт.
   Ирина заканчивала школу. К слову сказать, отчима она на дух не переносила. Но он сам 
во многом был виноват, Например, на днях, когда Ирина вышла к завтраку в обтягивающем 
ярко-красном платье, синих колготах и нежно-зеленом жакете, Борис Львович робко проблеял:
   - Мне кажется, детка, ты одета слегка не в тон.
   - Ну и что теперь, в коричневом ходить, как разные придурки? - окрысилась Ирочка.
   - Нет, - не успокаивался "папенька", - просто сними либо колготы, либо жакет, а то ты 
похожа на попугая.
   - Теперь так носят, - буркнула Аня, набивая рот жирной сырковой массой.
   - Ага, - хмыкнул муж, оглядывая прикид жены.
   В тот день мадам Ремешкова нарядилась в ядовито-лазурное платье с розовым кантом и 
оранжевый пиджак, на лацкане которого белела искусственная орхидея.
   - Не нравится? - ухмыльнулась Аня.