печатными буквами "Ломакина" и начал, насвистывая, привязывать бирку к ноге усопшей. Мне 
стало дурно от его выверенно деловитых движений. Парень работал как автомат, никаких 
чувств не отразилось на его лице, словно перед ним была не умершая женщина, а сломанная 
табуретка. Впрочем, разлетевшаяся мебель скорей всего вызвала бы у него гнев или злость, 
во всяком случае, хоть какие-нибудь эмоции.
   - Ладушки, - сообщил врач, - ждите, сейчас приедет милиция.
   - Зачем?
   - Так положено в случае смерти в отсутствие медицинского работника, - сообщил мужик, 
сгребая бумажки.
   Они двинулись к двери.
   - Эй, погодите, - крикнула я, - а тело?
   - Мы не возим мертвяков, - пояснил фельдшер, - приедет патруль, вот с ним и 
разбирайтесь. То ли в судебный заберут, то ли на общих основаниях отправят. Ждите.
   - Одна, с трупом? - обомлела я.
   - Ну и что? - обозлился доктор. - Живых надо бояться, а от мертвых никакого вреда, 
тихие они и незлобивые.
   Звякнув напоследок железными ящичками, они исчезли на лестнице. Опять воцарилась былая 
тишина, но уже не такая полная, как полчаса тому назад. Ожил лифт, я услышала, как он 
движется в шахте, а во дворе взвыла сигнализацией какая-то машина. Мне стало холодно и 
страшно, и я поспешила выйти в другую комнату. Она, очевидно, служила гостиной.
   Возле телевизора стояли два красивых, скорей всего новых велюровых кресла. В одном, 
свернувшись уютным клубочком, как ни в чем не бывало мирно спал огромный кот тигровой 
окраски. Шею животного охватывал красивый широкий ярко-голубой ошейник с медальоном. Я 
машинально погладила котяру и еще раз заглянула в паспорт.
   Светлана Родионовна была одинокой. Ни один штамп не украшал выданный в 1997 году 
документ, графа "Дети" тоже осталась пустой. Чтобы хоть как-то скоротать время, я пошла 
на кухню. Да, похоже, что она и впрямь жила одна. Две маленькие кастрюльки, крохотная 
сковородочка и небольшой холодильник. У семейных женщин совсем другой набор посуды и, как 
правило, огромные шкафы для хранения продуктов.
   Кокетливая розовая ванная без слов рассказывала о титанических усилиях, которые 
предпринимала хозяйка, пытаясь вернуть стремительно уходящую молодость. Стеклянные 
полочки с трудом вмещали батареи баночек и легионы тюбиков. Чего тут только не было - 
кремы от морщин, целлюлита и пигментных пятен, омолаживающие лосьоны, пилинг-маски, 
скрабы, лечебная глина, облепиховые примочки, огуречные тоники... С ума сойти, как она 
только во всем этом разбиралась. Но на полотенцесушителе висела одинокая банная простыня, 
на крючке - только женский, правда, очень дорогой халат, и нигде не было видно мужского 
одеколона, приспособлений для бритья, да и зубная щетка скучала в одиночестве. Все ясно. 
То ли она никогда не была замужем, то ли развелась.
   Внезапно мой взгляд упал на часы - без пятнадцати семь. Если сейчас не вернусь домой, 
дети и Катя проспят. Они не заводят будильники в надежде на то, что ровно в семь я влечу 
в комнату, издавая боевой клич:
   - Подъем!
   Ноги сами собой понесли меня к двери. Ну зачем я нужна милиции? Все равно ничего не 
сообщу путного, покойную я не знала, еще не поверят в приключившуюся со мной историю и 
потащат в отделение, потом нахлебаешься. Лучше потихонечку испариться, бедной Ломакиной я 
уже ничем не помогу, да и была она скорей всего сумасшедшей, несла какую-то чушь, приняла 
меня за свою знакомую...
   - Мяу, - раздалось внизу.
   Я притормозила у самой входной двери. Об ноги терся кот. Он распушил хвост и ласково 
урчал, наверное, хотел есть. Секунду я смотрела на приветливое красивое животное, потом 
подхватила его и вышла на лестничную клетку. По всему выходило, что Светлана одинока, 
значит, бедная киска скорей всего останется в пустой квартире без еды и питья, обреченная 
на голодную смерть. Милиция не станет слишком волноваться из-за кота, и он погибнет. 
Ладно, возьму его пока к нам, а там пристроим красавца кому-нибудь в хорошие руки.
   
   Глава 3
   
   Домой я ворвалась ровно в семь и, посадив ошалевшего кота на полку у зеркала, заорала, 
быстро стягивая куртку и сапоги:
   - Всем подъем.
   - Ой, ой, - застонал Кирюшка, когда я зажгла свет у него в детской, - оюшки, как спать 
хочется! Можно, ко второму уроку пойду?
   - Нельзя, - отрезала я, стаскивая с него одеяло, - никак нельзя.
   - У нас первым ОБЖ, - ныл Кирка, - там такая дура преподает, даже не видит, кто в 
классе сидит, и никогда отсутствующих не отмечает! Ну, Лампидушечка, только разочек. 
Один-разъединственный разочек.
   - Вылезай, - приказала я и выдернула подушку.
   Кирка заохал:
   - Горло болит и насморк, кажется, начинается.
   - Дуй быстро в ванную, - велела я, - не задерживайся, сейчас Юля краситься пойдет и не 
даст тебе умыться.
   - Какая ужасная, гадкая жестокость, - с чувством произнес мальчишка, нашаривая тапки, 
- отправлять на занятия бедного больного ребенка. Вот умру на математике, будешь плакать, 
да поздно, не вернуть Кироньку. Станешь всю оставшуюся жизнь себя укорять: эх, надо было 
ребенка оставить дома!
   Я швырнула ему джинсы и сказала:
   - Не волнуйся, я отличаюсь редкой бессердечностью и скорей всего быстро забуду про 
твою кончину.
   - Ладно, - откликнулся Кирюшка, понимая, что номер со смертельно больным не прошел, - 
тогда дай мне в школу не десять рублей, а двадцать.
   - Это еще почему? - поинтересовалась я, стоя на пороге.
   - Ну в качестве компенсации!
   - За что?
   Кирюшка начал чесать в затылке. Я побежала в спальню к старшему братцу:
   - Сережа, вставай!
   - Уже встал, одеваюсь, - донесся из-за двери бодрый голос.
   Но меня не так легко обмануть. Я тихонько приоткрыла дверь в спальню и увидела на 
большой кровати мирно лежащего Серегу. Юля уже ушла в ванную, поэтому муженек 
блаженствовал, завернувшись в пуховое двуспальное одеяло. Правая рука засунута под 
подушку, левая вытянута и отброшена на Юлину сторону. Сережка обладает редким качеством - 
отвечать абсолютно бодрым голосом, продолжая при этом мирно храпеть. Пару раз ему 
удавалось меня обмануть, но только не сейчас.
   - Сережа, подымайся, - завела я, подходя к окну.
   - Уже, уже, - как ни в чем не бывало отозвался парень, - брюки надеваю, рубашку 
застегиваю.
   Голова его продолжала мирно покоиться на уютной подушке. Сквозь раздвинутые шторы в 
комнату вползло серое, пасмурное декабрьское утро. В такую погоду совершенно не хочется в 
семь утра собираться на работу, и вообще лучше бы остаться дома. Но, боюсь, у Сережиного 
начальника другое мнение по этому поводу. Я ткнула пальцем в кнопку, загремел музыкальный 
центр, и тут же затрезвонил огромный будильник, купленный Катей. Сделанный на совесть