поймала меня за руку и дружески сжала ее. Так мы и шли домой, взявшись за руки, отдуваясь 
и весело разговаривая. И весь обратный путь среди дюн и сосен я ловил на себе ее взгляд, 
выражающий ласковое уважение. И удивление. 
   В первый раз в моей жизни у меня было достаточно денег на все лето. Я продал 
издательству "Альбан-Мишель" в Париже "Дневник неудачника" и мог позволить себе жить на 
1000 франков в неделю. Невероятное достижение для только что вырвавшегося в писатели 
интернационального траблмэйкера. Бюрократу, преспокойно получающему 100 тысяч долларов в 
год, не понять моего тогдашнего приподнятого настроения. 
   На пятый день я поехал вместе со своим другом-писателем и его женой смотреть себе 
квартиру. Я решил остаться в городке, таком мирном, полном ушедших на пенсию военных и 
бизнесменов или их вдов, сосен, можжевельника, запрещенных к уничтожению тюленей в 
океане, оленей на улицах, пышных мексиканских кустарников с огромными цветами и каких-то 
зверюшек из породы полусусликов-полубелок, разрывших своими норами все побережье. Я хотел 
остаться и пожить здесь некоторое время и днем ходить к океану и лежать на скалах или, 
имитируя чужое детство, выковыривать крабов из расселин. 
   Выяснилось, что квартира, в которой мне придется жить, находится под самой крышей, и 
посему там, естественно, было очень жарко, несмотря на уверение хозяйки, что прежний ее 
жилец забыл выключить батарею отопления. Кроме того, хозяйка хотела иметь секьюрити -- 
деньги за два месяца вперед, плюс еще деньги за что-то, что я предположительно могу 
испортить в ее доме. Мне суммы, упоминаемые ею, совсем не подходили, так же как и 
температура под крышей. Я выпил вина с приятелями, после чего они отправились, дружная 
спортивная пара, играть в теннис, а я, побродив немного у океана, вернулся в свое 
временное пристанище. 
   Учительница моя еще не пришла из школы, потому я от нечего делать углубился с опаской 
в одну из ее Библий. Из библейских, персонажей меня больше всех интересовали, 
естественно, блудницы, и я всерьез занялся изучением истории Марии Магдалины. За чтением 
Библии и настала меня Джули. И я предполагаю, что это был второй вернейший удар по ее 
добродетели. Она увидела, что я не безнадежен и еще, может быть, не поздно, спасти мою 
душу. Что может быть благороднее -- спасти чью-то душу. Особенно такую трудную душу, как 
моя. На следующий день Джули починила цепочку на моем крестике, и, до того бессмысленно 
возимый мною пять лет в чемодане, он опять появился на моей груди. 
   Я забыл объявить, что я, конечно же, предложил ей заняться любовью в первую же ночь, 
проведенную мною в ее доме. Она тогда испугалась, а я понял и не настаивал. Джули поняла, 
что я понял, и, очевидно, потому что была в тот период очень одинока, пробормотала нечто 
смущенное о том, что слишком мало меня знает, совсем не знает, оставив все-таки мужчине 
(мне) надежду. И себе, как я понимаю, тоже. "Кто знает, -- очевидно, подумала она, -- 
вдруг эта личность окажется не так плоха, как мне говорили". Тогда я все-таки извинился 
перед Джули, сказав, что, конечно, злые люди и жизнь приучили меня к этой нехорошей 
привычке сразу же звать девушек в постель, а вообще- то я хороший. 
   Все шесть дней я стоял на голове в буквальном смысле этого слова. Каждое мое действие, 
каждая сказанная мною фраза были направлены на то, чтобы покорить сердце и добиться тела 
моей благородной квартирной хозяйки. 
   Я каждый день пил. Я пил с утра, но на калифорнийской здоровой земле в мае все выпитое 
мгновенно перегонялось моим организмом в прекраснейшее возбужденное чувство жизни и в 
сексуальное желание. После сложно-серого Парижа, его тонкогубых суровых женщин, хмурых 
музеев, памятников и монументов, зимы, Калифорния швырнула мне в лицо дикие букеты, 
швырнула запахи, и, проходя каждый день мимо кладбища к океану, я замечал почти домашний, 
маленький желтый бульдозер, при помощи которого местные жители выкапывали жилища для 
своих усопших. "Помни о смерти, Лимонов, и живи, не теряя времени", -- возглашал 
бульдозер. Судя по некрологам в местной газете, бульдозер работал не часто и без особой 
печали. Средний возраст усопших в этом городке был (я подсчитал) 86 лет. На бульдозере 
обычно сидели яркие крупные бабочки... 
   На шестой день мне вдруг сделалось грустно. Закономерное явление. Три недели я уже пил 
на территории Соединенных Штатов, должна была наступить наконец алкогольная депрессия. 
Зная это и опасаясь этого, бывали времена, когда я при наступлении подобной депрессии 
проводил несколько дней в слезах, я уже к ночи потащил Джули в дорогой ресторан у самого 
океана, -- что угодно, но сбить ритм депрессии, как бы переменить ногу, пойти в другом 
темпе, чтобы не развалился под ротой мост. "Все шагаем не в ногу, -- объявил я себе. -- 
Посмотрим, что получится". 
   Джули одела черное платье без рукавов, черные туфли на высоких каблуках, а волосы 
заколола вверх пыльным шиньоном. Выглядела она здорово; ей-Богу, как киноактриса, может 
быть, как Ингрид Бергман в молодости. Кое-что в ней было провинциальным -- например, ее 
темный строгий "учительский" пиджак, который она набросила поверх платья, калифорнийские 
ночи в мае в этом месте достаточно холодны, и слишком робкое выражение лица, но пиджак 
можно убрать и выражение лица изменить. 
   Она была лучше всех в этом ресторане. Не знаю, был ли я лучше всех, но уж, во всяком 
случае, я был цивилизованней всех, без сомнения. Когда мы сидели в баре, я со стаканом 
двойного "Джэй энд Би", она с мартини, я чувствовал себя Джеймсом Дином, а когда нас 
усадили за столик к окну, выходящему на темный, освещенный большой луной океан, я 
почувствовал себя старше -- Хэмфри Богартом. Весь этот вечер и потом ночь и следующее 
утро имели несомненный оттенок кинематографичности в себе, и так я смотрел все это время 
на себя и Джули, как на персонажей романтического кинематографа. 
   Все атрибуты кинематографа были налицо. Задник -- фон, конечно же, был занят океаном, 
ровным и гладким подлунным океаном самого высокого ночного майского качества. Ближе к 
зрителю был выдвинут стол с белоснежной скатертью и розой в хрустальном высоком бокале. 
Роза была не какая-нибудь захудалая городская роза, нет, я был уверен, что здоровую розу 
эту вместе с другими розами только несколько часов назад, может быть, срезал в своем саду 
один из официантов или даже сам рослый менеджер. Они были на это способны, персонал 
ресторана сразу же показался мне серьезным и преданным своему ресторанному делу. По обе 
стороны от стола в профиль к морю сидели я и Джули, оба очень важные, но естественные. 
   Мне грустно, читатель, что люди, мужчины и женщины, не могут наслаждаться моментами 
жизни, полно и прекрасно вбирая в себя всю радость момента. 
   В тот вечер она мне была нужна так же, как я ей, и это не имело ничего общего ни с 
нашим будущим, ни даже с тем, как мы друг к другу относимся. Наверное, с убийцей, только 
что отправившим на тот свет дюжину женщин и детей и только переодевшимся и принявшим душ 
после этого, тоже возможно счастливо и прекрасно сидеть в десять часов по калифорнийскому 
времени в самом дорогом в городке ресторане и пить шампанское, которое тебе тотчас опять 
наливают, едва ты пригубишь бокал, вынимая бутыль из серебряного ведерка со льдом, 
стоящего на специальном столике рядом. Да, возможно и с убийцей, если детали вечера 
плотно приходятся один к одному и кубики складываются в картинку. 
   Я заказал французское шампанское, чтобы все было безукоризненным, если уж все так 
красиво-кинематографично складывается, то почему не подыграть чуть- чуть розе и океану. 
Говорили ли мы о чем-нибудь специальном? О да. Она, смущенно посмеиваясь, объявила, что 
она будет очень-очень пьяной после этого шампанского и мартини, которое она уже выпила, 
шампанское всегда делает ее пьяной. 
   Я рассказал ей о своем грубом детстве и о том, как много водки я выпивал. Я хвастался, 
но и она и я понимали, что именно так я и должен говорить, что такая моя роль -- 
писатель, поднявшийся из низов, из гущи народа. Я понимал, что быть писателем из низов 
так же вульгарно, как быть писателем из верхов, но что я мог сделать, журналисты и 
издатели, и даже читатель настаивают на том, чтобы писатель имел биографию. Что до меня,