университетского калифорнийского общества -- русский "таф"-писатель и его американская 
жена. У каждого свои достоинства. Она -- простовата, но здорова и крепка морально и 
физически, преисполнена так нужного в жизни здравого смысла. Он, хотя и зол, и декадент, 
но талантлив. Подпорчен в столицах мира, но сердцевина не гнилая -- здоровая. Его злость 
уравновешивается ею -- ее верностью и добродетелями. Хорошая "олд-фэшен" -- старомодная 
девушка Джули, такую нелегко найти в наше время. Может быть, у нас родились бы и 
русско-шведские дети, белокурые или русые ребята и девочки, пять или шесть единиц, ее 
груди могли вскормить и десяток... 
   Закат наших отношений начался с того, что однажды я отправился с нею на масонский 
пикник. Там среди нескольких сотен простых баб и мужиков, под оркестр и дымное, 
благоухание поджариваемых стэйков, под бесконечное пиво из цистерны, и опять солнце, 
безжалостное калифорнийское солнце сверху, тонны солнца, я вдруг почувствовал себя 
всерьез принадлежащим к человеческому обществу, к американским дядькам и теткам и 
тинейджерам... Я даже танцевал с Джули, она, напялив чью-то масонскую кепку на глаза и 
робко хохоча, словно боясь, что я не одобрю этого ее смеха. 
   Тут-то я и понял, что я сволочь. Ебаная сволочь. Неисправимый сукин сын, раз она так 
робко хохочет. И что никакие озарения любви, настоящей, как мне казалось, посещавшие 
меня, когда мы, сидели с ней в каком-нибудь ресторанчике ("Жирный кот", скажем) и я 
действительно любил ее, сидящую напротив, рассказывающую мне о своем детстве, не изменят 
уже моей сложившейся предательской натуры, моей психологии моряка, у которого женщина в 
каждом порту. Никакие озарения меня не оправдывают и не оправдают. Мгновенные вспышки 
любви. Она хотела постоянного огня. 
   После пикника, уже дома, выпив со мною виски и еще виски, напившись, она устроила мне 
тихий скандал. Она ничего не назвала точно, но она хотела знать, что с нами будет. Она 
даже весьма непрозрачно намекнула на то, что я ее использую, провожу лето с женщиной, 
которую осенью брошу, что мне удобно здесь переписывать мою книгу, но переписав ее, я 
исчезну. 
   Джули была далека от истины и в то же время близка к ней. Она сказала, пьяно кривясь: 
"Я знаю, Эдвард, ты любишь блядей, я не в твоем вкусе". Я не спросил ее, в ее ли я вкусе, 
очевидно, подразумевалось, что в ее. Она не знала, что я также незащищен в этом мире, как 
и она. Я приехал честно найти себе "хорошую" женщину, я устал от постоянной смены 
интернациональных неврастеничек разного возраста в моей постели, устал от разбитых еще до 
встречи со мной жизней и хотел Джули. Вот. Джули была со мной, еще одно доказательство 
моей ебаной ненужной мне силы, захотел -- нашел, взял, но вдруг к середине июля я открыл, 
что _хорошая девушка мне не нужна_. 
   О Боже, я открывал это не раз, но всякий раз опять забывал о провале своей мечты. Я 
открывал уже это в Лондоне, в маленькой квартирке английской актрисы, в Нью-Йорке -- в 
лофте смуглой бразильской дамы... о, я открывал это столько раз, но, увы, охотно забывал. 
Я не сказал бы, что моя игра с Джули была нечестной. Просто у меня были свои правила 
игры, у нее -- свои. Исходя из моих, я был честен. Мои правила говорили мне, что двое 
могут встретиться на день, на два, на месяц, и это тоже счастье, удовольствие, радость... 
Лучше месяц, чем ничего, лучше сегодня, чем никогда... Жить же с Джули всю жизнь или даже 
год мне будет скучно, я это понял. Но сказать я ей этого не мог. Я бы хотел, но не мог. 
Она не поняла бы. Поэтому она была виновата, что я стал ей врать. 
   Мне всегда необходимо новое, новое, новое... Я питаюсь новым. К тому же (и это очень 
важно!) сексуально мой идеал -- девочка, раньше подружка, теперь дочь (с чуть 
гомосексуальным, безгрудым уклоном), в крайнем случае младшая сестра. Не мать, не 
покровительница, нет, не чудовище -- мать древнешумерского эпоса, не богиня Деметра, -- 
андрогин! 
   А Джули через некоторое количество лет превратилась бы в древнешумерскую мать... И 
потому сейчас я сижу в холодном парижском апартменте, один, и только что мне звонила 
женщина 35 лет, с абсолютно разбитой жизнью, и сообщила мне, что вчера я очень ранил ее, 
что я эгоист и зловещая личность. "Извини, -- сказал я, -- извини". 
   А книгу я тогда переписал всю, подлец, и, переписав, улетел в Лос- Анджелес, придумав 
для этого очень важную причину. 
   Мне грустно, ибо я люблю Джули и люблю всех. И я опять охотно поехал бы в тот городок 
в Калифорнии, и жил бы там неделю или две, и спал, обнимая мою Джули, и, пойдя в тот же 
самый ресторан, после шампанского танцевал бы с ней у ночного океана. Почему нельзя? -- 
думаю я горько. Мы все равно умрем, а перед маленьким желтым бульдозером все мы ни в чем 
не виноваты.