мне благодарные письма. "Спасибо вам, преподобный Джон, за все то, что вы сделали для 
нашего мальчика". -- Джон виновато посмотрел на меня. -- Я действительно подобрал его на 
улице и сделал человеком... Я до прошлого года платил за его обучение в университете, -- 
Джон вздохнул. -- Теперь у него есть невеста. К сожалению, он меня никогда не любил, он 
просто очень любил получать подарки, особенно красивую одежду... Меня он стыдился". "Да, 
-- думаю я. -- Мальчик Виктор, очевидно, жуткая сволочь". Симпатии мои перекочевывают на 
сторону Джона. Я всегда на стороне любящих. Те, кого любят, обычно ужасный материал, 
красивые человекообразные подлецы. Тем более что Джон -- почти я, мой близнец, мой 
двойник, у него моя оболочка. Мной овладевает презрительная злость к красивому 
малолетнему эксплуататору, фотографию которого я все еще держу в руках. "Красивая 
бездарь! -- думаю я зло. -- Мы с Джоном некрасивые, но великодушные", -- думаю я. 
   Джон продолжает восхищаться Виктором, нежно говорит о его теле, а для меня мир 
неотвратимо переворачивается, и переворачиваются все мои представления. Джон из грязного 
педофила, соблазнителя и развратителя целомудренных детей, каким его в случае 
"разоблачения" представит любой судья, любая газета, вдруг становится влюбленным 
мечтателем, нежным и живым человеком, любящим красивое и молодое. Виктор же, его 
темноволосый ангел, предстает передо мной бездушным вымогателем подарков и денег, 
стяжателем и подлецом. Да-да, подлецом, потому что настоящий человек, будь он и десяти 
лет от роду, может ебаться с кем хочет, но не продаст свое тело. Сука Виктор... 
   Я солидаризируюсь с моим двойником. Он мне теперь нравится. Во всяком случае у него 
есть трагедия, есть тайна, есть источник страдания. 
   "Я веду двойную жизнь, -- говорит он со вздохом. -- И ужасно устаю от этого. На радио 
я выступаю под псевдонимом, -- добавляет он. -- Не дай Бог кто-нибудь узнает меня, какой 
будет скандал! Кроме того, я с тех пор, как переехал в Вашингтон, не позволяю себе 
любовных связей в этом городе. Для этого я приезжаю в Нью-Йорк. Здесь я анонимен". 
   "В отличие от вас, Эдвард, -- вдруг говорит он мне лукаво, -- я уже не считаю себя 
привлекательным, потому я всегда плачу за любовь. Я покупаю себе любовь". 
   "С чего он взял, что я считаю себя привлекательным", -- думаю я. "Я тоже плачу за 
любовь, -- говорю я, улыбаясь. -- Мои партнеры идут со мною в постель в большинстве 
случаев потому, что я писатель. Им интересно. Я плачу им психологическими, невидимыми, но 
очень высоко ценящимися в человеческом обществе валютными знаками. Они хотят быть 
привилегированными, спать с писателем... Если бы я был просто Эдвард, отец Джон, а не 
Эдвард-писатель, моя постель была бы куда более пустынна". 
   Он понимает. Он улыбается, и мы вздыхаем. У нас одинаковые лица. У него чуть-чуть иной 
голос, чем у меня, тембр моего голоса выше. Мы еще раз оглядываем друг друга, уже не 
скрываясь. 
   "У вас лучше фигура, чем у меня, -- больше мышцы, и совсем нет живота", - - замечает 
он с некоторой завистью. 
   "Да, -- соглашаюсь я. -- Но лицо, это лицо". 
   "Да. Увы, -- подтверждает отец Джон. -- И очки. А вы пробовали носить контактные 
линзы?" 
   "Угу, -- говорю я, -- пробовал. Но я много пью -- профессиональная болезнь 
литераторов, и постоянно спьяну теряю линзы. Дорогое удовольствие". 
   "И я пробовал, -- сообщает он. -- Но лицо без очков становится отвратительно плоским". 
Лицо. Наше лицо. 
   Мы пьем свой Гиннесс. Уже два часа ночи, и кафе на открытом воздухе пустеет. Официанты 
начинают переворачивать стулья и водружать их на столы. Отец Джон расплачивается. 
   "Хотите пойти со мной?" -- вдруг спрашивает он. Святой отец уже немного подвыпил, но 
это не неприятно, с него только слетели остатки некоей пастырской сдержанности или, может 
быть, робости. "Хотите пойти со мной в "Сеннику? -- продолжает он. И поясняет: -- Это бар 
на Восьмой авеню, то место, где я нахожу своих мальчиков. Я щедр, они меня там все помнят 
и знают, идут со мною охотно... Позже мы могли бы пойти ко мне в отель..." 
   В голосе его прозвучала неуверенная интимность. "Пойти в мой отель" могло означать что 
угодно. Точнее -- два варианта. Взять мальчика или двух мальчиков и пойти в его отель, 
сделать с ними любовь... Это один вариант. И второй вариант: я и он идем в его отель и 
там занимаемся любовью... Но второй вариант маловероятен. Он -- педофил, я -- взрослый 
мужчина с полуседыми волосами, не могу быть ему интересен. Разве что из хулиганства? 
Глядя в его лицо, как в зеркало... Сделать любовь с человеком с моим же лицом? 
   Я не пошел. Мы пожали друг другу руки и разошлись. Ночью мне приснился красивый 
Виктор, который бил отца Джона по голове бейсбольной палкой. Отец Джон был голый, и член 
у него был мой.