Эдуард Лимонов. Это я - Эдичка
1. ОТЕЛЬ "ВИНСЛОУ" И ЕГО ОБИТАТЕЛИ
   Проходя между часом дня и тремя по Мэдисон-авеню, там где ее пересекает 55-я улица, не 
поленитесь, задерните голову и взгляните вверх -- на немытые окна черного здания отеля 
"Винслоу". Там, на последнем, 16-ом этаже, на среднем, одном из трех балконов гостиницы 
сижу полуголый я. Обычно я ем щи и одновременно меня обжигает солнце, до которого я 
большой охотник. Щи с кислой капустой моя обычная пища, я ем их кастрюлю за кастрюлей, 
изо дня в день, и кроме щей почти ничего не ем. Ложка, которой я ем щи -- деревянная и 
привезена из России. Она разукрашена золотыми, алыми и черными цветами. 
   Окружающие оффисы своими дымчатыми стеклами-стенами -- тысячью глаз клерков, секретарш 
и менеджеров глазеют на меня. Почти, а иногда вовсе голый человек, едящий щи из кастрюли. 
Они, впрочем, не знают, что это щи. Видят, что раз в два дня человек готовит тут же на 
балконе в огромной кастрюле, на электрической плитке что-то варварское, испускающее дым. 
Когда-то я жрал еще курицу, но потом жрать курицу перестал. Преимущества щей такие, их 
пять: 1. Стоят очень дешево, два-три доллара обходится кастрюля, а кастрюли хватает на 
два дня! 2. Не скисают вне холодильника даже в большую жару. 3. Готовятся быстро -- всего 
полтора часа. 4. Можно и нужно жрать их холодными. 5. Нет лучше пищи для лета, потому как 
кислые. 
   Я, задыхаясь, жру голый на балконе. Я не стесняюсь этих неизвестных мне людей в 
оффисах и их глаз. Иногда я еще вешаю на гвоздь, вбитый в раму окна, маленький зеленый 
батарейный транзистор, подаренный мне Алешкой Славковым -- поэтом, собирающимся стать 
иезуитом. Увеселяю принятие пищи музыкой. Предпочитаю испанскую станцию. Я не 
стеснительный. Я часто вожусь с голой жопой и бледным на фоне всего остального тела 
членом в своей неглубокой комнатке, и мне плевать, видят они меня или не видят, клерки, 
секретарши и менеджеры. Скорее я хотел бы, чтобы видели. Они, наверное, ко мне уже 
привыкли и, может быть, скучают в те дни, когда я не выползаю на свой балкон. Я думаю, 
они называют меня -- "этот крейзи напротив". 
   Комнатка моя имеет 4 шага в длину и 3 в ширину. На стенах, прикрывая пятна, оставшиеся 
от прежних жильцов, висят: большой портрет Мао Цзэ Дуна -- предмет ужаса для всех людей, 
которые заходят ко мне; портрет Патриции Херст; моя собственная фотография на фоне икон и 
кирпичной стены, а я с толстым томом -- может быть словарь или библия -- в руках, и в 
пиджаке из 114 кусочков, который сшил сам -- Лимонов, монстр из прошлого; портрет Андре 
Бретона, основателя сюрреалистической школы, который я вожу с собой уже много лет, и 
которого Андре Бретона обычно никто их приходящих ко мне не знает; призыв защищать 
гражданские права педерастов; еще какие-то призывы, в том числе плакат, призывающий 
голосовать за Рабочей партии кандидатов; картины моего друга художника Хачатуряна; 
множество мелких бумажек. В изголовье кровати у меня плакат -- "За Вашу и Нашу свободу", 
оставшийся от демонстрации у здания "Нью Йорк Таймз". Дополняют декоративное убранство 
стен две полки с книгами. В основном -- поэзия. 
   Я думаю, вам уже ясно, что я за тип, хотя я и забыл представиться. Я начал трепаться, 
но не объявил вам, кто я такой, я забыл, заговорился, обрадовался возможности, наконец, 
обрушить на вас свой голос, а кому он принадлежит -- не объявил. Простите, виноват, 
сейчас все исправим. 
   Я получаю Вэлфер. Я живу на вашем иждивении, вы платите налоги, а я ни хуя не делаю, 
хожу два раза в месяц в просторный и чистый оффис на Бродвее 1515, и получаю свои чеки. Я 
считаю, что я подонок, отброс общества, нет во мне стыда и совести, потому она меня и не 
мучит, и работу я искать не собираюсь, я хочу получать ваши деньги до конца дней своих. И 
зовут меня Эдичка. И считайте, что вы еще дешево отделались, господа. Рано утром вы 
вылезаете из своих теплых постелей и, кто в автомобилях, кто в сабвее и автобусе спешите 
на службу. Я службу ненавижу, -- жру свои щи, пью, иногда напиваюсь до беспамятства, ищу 
приключений в темных кварталах, имею блестящий и дорогой белый костюм, утонченную нервную 
систему, я вздрагиваю от вашего утробного хохота в кинотеатрах, и морщу нос. 
   Я вам не нравлюсь? Вы не хотите платить? Это еще очень мало -- 278 долларов в месяц. 
Не хотите платить. А на хуя Вы меня вызвали, выманили сюда из России, вместе с толпой 
евреев? Предъявляйте претензии к вашей пропаганде, она у вас слишком сильная. Это она, а 
не я опустошает ваши карманы. 
   Кто я там был? Какая разница, что от этого меняется. Я как всегда ненавижу прошлое во 
имя настоящего. Ну я был поэт, поэт я был, раз уж вам хочется знать кто, неофициальный 
поэт был, подпольный, было да сплыло, а теперь я один из ваших, я подонок, я тот кого вы 
кормите щами, кого вы поите дешевым и дрянным калифорнийским вином -- 3.59 галлоновая 
бутыль, а я все равно вас презираю. Не всех, но многих. За то, что живете вы скушно, 
продали себя в рабство службе, за ваши вульгарные клетчатые штаны, за то, что вы делаете 
деньги и никогда не видели света. Дерьмо! 
   Я немного разошелся, чуть вышел из себя, простите. Но объективность мне не 
свойственна, к тому же сегодня хуевая погода, моросит мелкий дождь, серо и скушно в 
Нью-Йорке -- пустые уикэндные дни, мне некуда идти, может быть поэтому я и соскочил со 
своего обычного настроения и стал вас уж слишком обзывать. Извиняюсь. Живите пока, и 
молите Бога, чтобы я как можно дольше не овладел правильным английским языком. 
   Отель "Винслоу" -- это мрачное, черное 16-этажное здание, наверное, самое черное на 
Мэдисон-авеню. Надпись сверху вниз по всему фасаду гласит "ВИНСЛ У" -- выпала буква "О". 
Когда? Может быть, 50 лет назад. Я поселился в отеле случайно, в марте, после моей 
трагедии, меня оставила моя жена Елена. Измученный шатаниями по Нью-Йорку, со стоптанными 
и разбитыми в кровь ногами, ночуя каждый раз на новом месте, порой на улице, я был, 
наконец, подобран бывшим диссидентом и бывшим конюхом московского ипподрома, самым первым 
стипендиатом Вэлфэровской премии (он гордится, что первым из русских освоил Вэлфэр) -- 
толстым, неопрятным и сопящим Алешкой Шнеерзоном "Спасителем" отведен в Вэлфэр-центр на 
31 улице за руку и в один день экстренно получил пособие, которое хотя и опустило меня на 
дно жизни, сделало бесправным и презираемым, но я ебал ваши права, зато мне не нужно 
добывать себе на хлеб и комнатенку, и я могу спокойно писать свои стихи, которые ни 
здесь, в вашей Америке, ни там в СССР на хуй не нужны. 
   Так как же все-таки я попал в "Винслоу"? 
   Друг Шнеерзона -- Эдик Брутт жил в "Винслоу", там же, через три двери от него стал 
жить и я. 16-ый этаж весь состоит из клеток, как впрочем и многие другие этажи. Когда я, 
знакомясь, называю место где я живу, на меня смотрят с уважением. Мало кто знает, что в 
таком месте еще сохранился старый грязный отелишко, населенный бедными стариками и 
старушками и одинокими евреями из России, где едва ли в половине номеров есть душ и 
туалет. 
   Несчастье и неудача незримо витают над нашим отелем. За то время, как я живу в отеле, 
две пожилые женщины выбросились из окна, одна из них -- француженка, как мне говорили, с 
еще сохранявшим следы красоты лицом, все безутешно расхаживала по коридору -- она 
выбросилась со своего 14-го этажа во двор, в колодец. Кроме этих двух жертв, совсем 
недавно Бог прибрал хозяйку, вернее, мать хозяина, огромного слоноподобного еврея в 
тюбетейке, с ним я познакомился как-то на парти у моей американской подруги Розан. Мать 
хозяина, как все старые женщины, любила распоряжаться в отеле, хотя хозяину нашего 
грязненького заведения принадлежат еще 45 домов в Нью-Йорке. Почему ей доставляло 
удовольствие торчать тут целый день и указывать рабочим отеля, что им делать, не знаю. 
Может быть, она была садисткой. Недавно она исчезла. Ее нашли только под вечер, в шахте 
лифта, измятый и изуродованный труп. Дьявол живет рядом с нами. Насмотревшись фильмов про 
экзорсистов я начинаю думать, что это дьявол. Из моего окна виден отель "Сан-Реджис 
Шератон". Я с завистью думаю об этом отеле. И безосновательно мечтаю переселиться туда,