-- несправедливость... 
   Сидя с Вонгом в кафетерии, я объяснял ему, почему я не люблю богатых. Вонг тоже не 
любил богатых, его не нужно было агитировать по этому поводу; в этом мире все бедные -- 
революционеры и преступники, только не всякий находит путь, не всякий решается. Законы-то 
придумали богатые. Но, как гласит один из самых гордых лозунгов нашей неудачной русской 
революции, "Право на жизнь выше права частной собственности! " 
   Я уже говорил, что я ненавидел не конкретных носителей зла -- богачей, я даже 
допускал, что среди них могут быть жертвы мироустройства, но ненавидел порядок, при 
котором один охуевает от скуки и безделья, или от ежедневного производства новых сотен 
тысяч, а другой тяжелым трудом едва зарабатывает на хлеб. Я хотел быть равным среди 
равных. 
   Вот и говорите после этого, что я был несправедлив. Справедлив. 
   Последние дни в Хилтоне провел я в ужасном волнении. Один день мне хотелось бросить 
работу и я решал ее бросить, обосновывая это решение множеством причин. -- На хуй мне 
такая жизнь, -- думал я раздраженно, -- денег у меня все равно нет, даже для того, чтобы 
снять нормальную квартиру, устаю я жутко, иной раз ложусь спать в 8 часов вечера, 
знакомств не завел в ресторане, язык почти не подвинулся, каков же смысл моей работы 
здесь? Уйду, уйду, и никаких мук перед Гайдаром испытывать не буду, какого хуя еще перед 
Гайдаром стыдиться. Человек ищет где лучше, для меня лучше уйти и получать Вэлфэр. Мы не 
рабы, рабы -- не мы. Или все, а если нет -- Вэлфэр. 
   На другой день, в мой выходной, когда мне нечего было делать и снова во всем блеске 
являлась ко мне моя дьяволица Елена, я, измученный свободным временем и надеясь опять, 
что работа убьет мои муки, решал остаться в Хилтоне. Но, проработав пару дней после 
выходного, и снова засыпая едва не в 8, я раздражался. Идя с работы через бурлящие 
народом 6-ю, 5-ю и Мэдисон авеню, я думал опять: --Уйду, уйду завтра же, хватит себя 
убивать, в конце концов, если бы я хотел стать официантом и мыслил свою дальнейшую жизнь 
как официанта или носильщика жизнь, тогда можно было бы работать. 
   Утром в темноте, идя на работу, я за шесть минут совершал экскурс по всей мировой 
литературе -- столько в мою голову всякий раз лезло строчек. Ни хуя себе официант! Больше 
всего почему-то, едва ли не каждый день, вспоминалось мне стихотворение великого нашего 
русского поэта Александра Блока "Фабрика"... В соседнем доме окна жолты... Дальше я 
пропускал ненужные мне строчки и полностью произносил последнюю строфу: 
   Они войдут и разбредутся Навалят на спину кули И в жолтых окнах засмеются Что этих 
нищих провели... 
   И вот, идя на работу, возвращаясь с работы, я чувствовал себя таким нищим, одним из 
тех, кого провели. Моя родная русская литература не давала мне стать простым человеком и 
жить спокойно, а вот хуй-то, она дергала меня за красную куртку басбоя и высокомерно и 
справедливо поучала: "Как тебе не стыдно, Эдичка, ведь ты же русский поэт, это каста, 
дорогой, это мундир, ты уронил честь мундира, ты должен уйти отсюда. Лучше нищим, лучше 
как жил в конце февраля -- нищим бродягой". 
   Э, я не вполне доверял своей русской литературе, но я прислушивался к ее голосу, и она 
меня все-таки домучила. Постоянное "А в жолтых окнах засмеются, что этих нищих провели", 
под желтыми окнами я подразумевал Парк-авеню, Пятую и их обитателей, заставило меня 
однажды подойти к Фрэду-менеджеру и сказать ему: "Простите, сэр, но посмотрев на эту 
работу я пришел к выводу, что такая работа не для меня, я очень устаю, а мне нужно учить 
английский, я хочу уйти. Вы видели, я хорошо работал, если вам нужно, я выйду еще один 
или два дня, но не более того". 
   Я хотел, но не сказал ему, что я не могу, органически не могу прислуживать, и мне 
неприятны ваши посетители. "Я не хочу служить буржуазии" -- хотел я ему сказать, но из-за 
боязни, что получится слишком пышно, не сказал, только из-за этого. 
   В период Хилтона, в мои последние дни пребывания там совершил я еще несколько действий 
-- написал письмо "Вери атрактив леди" и послал одиннадцать своих стихотворений в Москву, 
в журнал "Новый мир". 
   "Вери атрактив леди" напечатала свое объявление в "Вилледж Войс". Ей 39, она хочет 
компаньона для путешествия по маршруту "Париж, Амстердам, Санта-Фэ, и так далее". Маршрут 
мне подходил, о чем я и написал леди, 39. Сейчас я вспоминаю об этом с иронией, тогда мне 
казалось, что это единственный мой шанс, и что она непременно клюнет на русского поэта. К 
тому же в феврале в "Нью Йорк ревью оф бук" в статье о русской сегодняшней литературе 
Карл Проффер посвятил мне несколько строчек, о чем я без зазрения совести, как продавец, 
выхваляющий свой товар, и написал "вери атрактив леди". Я до сих пор жду ее ответа. А 
что, это был шанс выплыть, попасть из искусственной жизни, которой я живу до сих пор, в 
настоящий мир. Неважно, может быть, я зарезал бы "вери атрактив леди" на третий день 
"фаворайт трип", как она выразилась. К ее счастью, у нее оказалось мало фантазии. 
Вспоминая бесстыдную свою похвальбу в том письме, я даже немного стесняюсь. 
   Письмо в редакцию журнала "Новый мир" написал я из озорства и любви к скандалу. Почти 
будучи уверен в том, что стихи мои не напечатают, не отказывал я себе в удовольствии 
поморочить голову и тем и другим. Совесть моя была спокойна, печатал же свои книги 
Солженицын, живя в СССР, здесь, на Западе, его совесть не мучила, по сути дела он думал 
только о своей писательской карьере, но не о последствиях или влиянии своих книг. Почему 
же я не могу, живя здесь, печатать свои стихи там, в СССР? Меня достаточно использовали 
государства, мог же, наконец, и я их использовать. Несколько шансов на напечатание у меня 
были -- ведь мне и моей статье "Разочарование", из-за которой, как я уже упоминал, я 
вылетел из "Русского Дела" -- московская "Неделя" уделила целую страницу в номере за 
23-29 февраля. По совпадению свыше это были как раз те дни, в которые я, охуев, с 
гноящейся рукой, закутавшись в грязное пальто, найденное на мусоре, бродил по 
февральскому Нью-Йорку, подбирая объедки из мусорных корзин и допивая капли из винных и 
других алкогольных бутылок. Я много в те дни скитался в Чайна-тауне, ночевал с бродягами. 
Выдержал я такой жизни шесть дней, на седьмой вернулся с опаской в квартиру на 
Лексингтон, увидел опять свою жуткую выставку вещей Елены, развешанных по стенам, с 
этикетками под каждой такого содержания: 
   "Чулочек Елены -- белый Где второй неизвестно Она купила белые чулочки уже когда была 
знакома с любовником, и тогда же купила два тонких пояска -- в них она с любовником и 
ебалась -- Лимонову Эдичке грустно и страстотерпно". 
   Или: 
   "Тампакс Елены Сергеевны неиспользованный, девочка моя могла вложить его в пипку -- у 
нее смешно тогда торчала, висела из пипки нитка". 
   Предметы висели на гвоздях и плечиках, были прикреплены к стенам клейкой лентой. 
Веселенькая выставка была, да? Как бы вам такое понравилось, если бы вы были приглашены 
на такую выставку? А я пригласил людей 21 февраля, и человек десять выставку видели, и 
пришел ее и отснял на фотопленку Сашка Жигулин, так что она у меня на трех пленках есть. 
   Безумный был я, признаю, выставка "Мемориал Святой Елены" называлась. Вернувшись из 
бродяг, я содрал, жмурясь и отворачиваясь, все эти вещи со стен и начал новую жизнь, 
которая и привела меня к Хилтону и Вэлфэру и к отелю "Винслоу". Ебаный в рот, сколько 
событий прокатилось по мне за это время, и, кажется, я медленно крепну изо дня в день, я 
это ощущаю. 
   И когда я покинул Хилтон, когда я в последний день хуячил с работы, я смеялся, как 
глупый ребенок, ведь я свалил с своих плеч очередную тяжесть, очередной этап. Только 
Вонга было жалко, но я надеялся найти его, когда он будет мне нужен. Сейчас я еще не мог 
быть ему полезен. 3. ДРУГИЕ И РАЙМОН 
   Я, вообще-то говоря, очень быстро выкарабкался из моей истории. Правда, я и сейчас еще