не совсем выкарабкался, но все равно темп поразительный. Мне известно о других таких 
трагедиях, и люди поднимались не скоро, если вообще поднимались. Еще в марте у меня были 
первые попытки сближения с мужчинами, а в апреле я уже имел первого любовника. 
   Ну так вот, в марте, Кирилл, молодой аристократ из Ленинграда, как-то сказал мне, что 
у него есть знакомый мужик лет пятидесяти с лишним, и что он педераст. 
   Почему-то я это запомнил. -- Кирюша, -- стал просить я его, -- бабы вызывают у меня 
отвращение, моя жена сделала для меня невозможным общение с женщинами, я не могу с ними 
иметь дело, их всегда нужно обслуживать, раздевать, ебать, они от природы попрошайки и 
иждивенцы во всем -- от интимных отношений -- до нормальной экономической совместной 
жизни в обществе. Я не могу больше жить с ними, а главное, я не могу их обслуживать -- 
первому проявлять инициативу, делать движения, мне нужно сейчас чтоб меня самого 
обслуживали, ласкали, целовали, хотели меня, а не чтоб я хотел и заискивал -- все это я 
могу найти только у мужчин. Мне хуй дашь мои тридцать лет, я стройненький, у меня 
безупречная, даже не мужская, а мальчишеская фигурка, познакомь меня с этим мужиком, а, 
Кирилл, век не забуду! 
   -- Ты чего, серьезно, Лимонов? -- сказал Кирилл. 
   -- А что, я шучу? -- ответил я. -- Посмотри на меня, я одинок, я на самом дне этого 
общества сейчас, да какой на дне, просто вне общества, вне людей. Сексуально я совсем 
сошел с ума, женщины меня не возбуждают, хуй мой изнемог от непонимания, он болтается, 
потому что не знает, чего ему хотеть, а хозяин его болен. Если так дальше пойдет, я 
превращусь в импотента. Мне нужен друг, в себе я не сомневаюсь, я всегда нравился 
мужчинам, всегда, лет с 13-ти я им нравился. Мне нужен заботливый друг, который бы помог 
мне вернуться в мир, человек, который любил бы меня. Я устал, обо мне никто давно не 
беспокоился, я хочу внимания, и чтоб меня любили, со мной возились. Познакомь, а 
остальное я беру на себя, уж я ему точно понравлюсь. 
   Я не врал Кириллу, действительно, так и было. У меня даже были многолетние поклонники, 
я принимал их ухаживания со смешком, но чем-то их внимание мне было приятно, порой я даже 
позволял себе сходить с ними в ресторан, а иной раз, шутки, и какого-то раздражения ради, 
позволял им меня поцеловать, но я никогда не ебался с ними. Среди простых людей однополая 
любовь считалась нечистой, грязной. В моей стране педерасты очень несчастны, и их, если 
захотят, могут подстеречь, и за противоестественную, по мнению советского закона, любовь, 
могут посадить в тюрьму. Я знал пианиста, который сидел два года за педерастию, сейчас 
сидит кинорежиссер Параджанов. Но это -- простые люди, власти, закон, я-то был поэт, и я 
упивался "Александрийскими песнями" и другими стихами Михаила Кузмина, где воспевался 
мужчина-любовник, и где говорилось о мужской любви. 
   Самым моим настойчивым поклонником был рыжий певец из ресторана "Театральный" Авдеев. 
Ресторан находился прямо против окон моей квартиры. Всякий вечер, если я был дома, я мог 
слышать его голосочек, распевавший "Бедное сердце мамы" и другие полублатные песни. 
Ресторанчик был небольшой, грязненький, сидели там ежевечерне почти исключительно свои. 
Среди завсегдатаев его были воры, цыгане с окраин нашего Харькова, и еще какие-то темные 
личности. Я слышал голос моего певца летом громко, в натуральную величину, зимой -- 
приглушенный закрытыми окнами. 
   Я тогда только перебрался жить к Анне -- седой красивой еврейской женщине, и мы жили 
вместе как муж и жена, у меня было счастливое время, хорошо шли стихи, я жил весело, 
много пил, у меня был хороший кофейного цвета английский костюм, доставшийся мне не 
совсем честным путем, я много гулял и фланировал по главной улице нашего города вместе с 
моим другом -- красавчиком Геннадием, Геночкой, сыном директора крупнейшего в нашем 
городе ресторана. 
   Гена был сплошной восторг. Бездельник, свое призвание он видел в кутежах и гулянках, 
но роскошных. Как ни странно, он почти равнодушно относился к женщинам. Даже встречу с 
позднее появившейся Ноной, которую он, казалось бы, любил, он мог променять на поездку 
вместе со мной в загородный ресторанчик, который мы называли Монте-Карло, и где роскошно 
готовили цыплят-табака. Дружба с Геной продолжалась несколько лет, пока я не уехал в 
Москву. Я и Гена были шалопаистые ребята, вроде феллиниевских ребят из провинциального 
города. 
   Отношения с Геной, думаю, были одной из граней моей врожденной гомосексуальности, -- 
ради встреч с ним я убегал от жены и тещи, прыгал со второго этажа. Я его очень любил, 
хотя мы даже не обнимались. Я весь был, как сейчас вижу, запутан в гомосексуальные связи, 
но только не понимал этого. Когда я прощался с Геной на углу нашей главной улицы -- 
Сумской, в самом начале которой я жил, и ресторанчик "Театральный" тоже там находился -- 
из ресторана выходил Авдеев, под глазами у него было темно, слегка подкрашенные губы 
блестели, он подходил, и глухим, томным голосом говорил "Добрый вечер!", иногда для этого 
ему нужно было перейти через улицу. По-моему, ради этого "Добрый вечер!" он даже прерывал 
свои песни, то есть бросался ко мне прямо с эстрады. Через большие окна ему хорошо было 
видно улицу. Часто я бывал очень пьян, и, по воспоминаниям ребят, Авдеев иногда помогал 
мне дойти до моего дома, войти в подъезд и вступить на первую ступеньку, ведущую вверх. 
   А до Геночки и ежевечерне наклоненной в приветствии фигуры Авдеева, еще когда я учился 
в школе, у меня был друг мясник Саня Красный, огромный, немецкого происхождения, с 
красноватой кожей человек, за что он и прозван был Красным. Был он старше меня не то на 
шесть, не то на восемь лет. Я являлся к нему в мясной магазин чуть не с утра, я всюду 
ходил с ним, я сопровождал его даже на свидания к девушкам, а кроме того, у нас была 
более прочная связь -- мы вместе работали -- воровали. Я выступал в роли 
херувимчика-поэта -- читал, обычно это происходило на танцевальной площадке, или в парке, 
раскрывшим от удивления рты девушкам стихи, а Саня Красный в это время своими короткими, 
казалось бы неуклюжими пальцами, легко и незаметно, он был в этом деле большой артист, 
снимал с девушек часы и потрошил их сумочки. Рассчитано все было прекрасно, мы ни разу не 
попались. Как видите, мое искусство шло тогда бок о бок с преступлением. После дела мы 
отправлялись или в ресторан, или покупали пару бутылок вина, выпивали их прямо из 
горлышка в парке или в подворотне и шли гулять. 
   Я очень любил показываться с ним на улицах и в людных местах -- он ярко одевался, 
носил золотые перстни, один был с черепом, это, я помню, потрясало мое воображение, вкус 
у него был как у гангстеров, какими их изображают в кино. Он любил, например, в летний 
вечер быть в белых брюках, черной рубашке и белых же щегольских подтяжках, у него было 
пристрастие к подтяжкам. Огромный, даже с брюхом, которое с годами становилось у него все 
больше, он никак не походил на обычных в те годы довольно сереньких обитателей нашего 
промышленно-провинциального города с самым многочисленным на Украине пролетариатом. 
   Попался он без меня -- сел в тюрьму за попытку изнасилования женщины, с которой он до 
этого много раз имел любовь. В тюрьме он работал на кухне и... писал стихи. Когда он 
вышел -- его хорошо и глубоко пырнули ножом. "Не помогло и мое сало!" -- жаловался он 
мне, когда я пришел к нему в больницу. 
   Он был добрый по отношению ко мне, он поощрял меня к писанию стихов и очень любил 
стихи слушать. По его просьбе я несколько летних сезонов подряд на городском пляже читал 
изумленной толпе стихи, приблизительно такого содержания: 
   Мою девушку из машины За руки вытащат люди Я посмотрю как мужчины Ее насиловать будут 
   Мужчины с крутыми затылками С запахом папирос дешевых Кобелями забегают пылкими Возле 
бедер твоих лажовых... 
   Смешно и грустно читать эти стихи, написанные 16-ти-летним человеком, но я вынужден 
признать перед самим собой, что есть в них неприятно-пророческая нотка -- выебал мир мою 
любовь -- мою Елену, и именно эти -- с крутыми затылками -- бизнесмены и коммерсанты ебут 
сейчас мою Еленушку...