Я был предан Сане душой и телом. Если бы он хотел, я бы, наверное, с ним спал. Но он, 
очевидно, не знал, что можно меня так использовать, или у него не было к этому 
наклонности, или он не был для этого достаточно тонок, а массовая русская культура не 
принесла ему этого на блюдечке, как приносит человеку американская. 
   Такова предистория. Любовь к сильным мужчинам. Признаю и теперь вижу. Саня Красный был 
так силен, что ломал брусья в ограде танцевальной площадки, брусья же были толщиной в 
крепкую руку здорового человека. Правда, он делал это только тогда, когда у нас не было 
50 копеек заплатить за вход. 
   Гена был высок, строен и похож на молодого нациста. Синие глаза. Красивее мужика я не 
встречал. 
   Теперь-то мне понятны мои дружбы, это только две, наиболее запомнившиеся, были и 
другие, но много лет я жил как в чаду, и только моя трагедия вдруг открыла мне глаза, я 
смог посмотреть на свою жизнь с неожиданной точки зрения. 
   Ну, я как-то обосновал внимавшему Кириллу свое желание. Он всегда так слушает рассказы 
собеседников, не только мои, будто это главное дело его жизни, с очень заинтересованным 
видом, но это только вид. Молодой человек этот очень много обещает, но мало делает. В 
данном случае я, слава Богу, знал, что он не привирает для солидности, он действительно 
жил одно время в квартире какого-то временно уехавшего педераста, и я там у него был и 
видел особые журналы для мужчин и все такое прочее. Чем черт не шутит, -- может, Кирилл и 
познакомит. Мне приходилось цепляться за все, у меня ничего не было, с этим миром мы были 
чужие. Плохое знание языка, особенно разговорного, пришибленность после трагедии, долгая 
оторванность от людей -- все это причины, по которым я был сверходиноким. Я только шлялся 
по Нью-Йорку пешком, проходя порой по 250 улиц в день, и в опасных и в неопасных районах 
шлялся, сидел, лежал, курил, пил из пакетиков алкоголь, засыпал на улице. Бывало, что я 
по две-три недели ни с кем не разговаривал. 
   Прошло какое-то время. Я пару раз звонил Кириллу и спрашивал, как дела, когда же он 
сдержит обещание и познакомит меня с этим мужиком. Он что-то бормотал невнятное, 
оправдывался и явно выдумывал причины. Я уже совсем перестал на него надеяться, как вдруг 
он позвонил мне и сказал неестественно-театральным голосом: "Слушай, ты помнишь наш 
разговор -- я сижу у приятеля, его зовут Раймон, он хотел бы тебя видеть, -- выпьем, 
поболтаем, приходи -- это рядом с твоим отелем". Я сказал: -- Кирюша, это тот мужик, 
педераст? 
   -- Да, -- сказал он, но не тот. 
   Я сказал: 
   -- Хорошо, через час буду. 
   -- Приходи быстрее, -- сказал он. 
   Я не стану лгать и говорить, что я с зажженными очами и огнем в чреслах поскакал туда. 
Нет. Я колебался и был слегка испуган. Я даже, может быть, с минуту не хотел идти. Потом 
долго думал, в чем идти -- наконец, оделся очень странно, в рваные синие французские 
джинсы, и прекрасный новый итальянский джинсовый пиджак, одел желтую итальянскую рубашку, 
жилет, разноцветные итальянские сапоги, шею обмотал черным платком и пошел, волнуясь, 
конечно, волнуясь. Поживите столько лет подряд с женщинами, а потом попытайтесь перейти 
на мужчин. Разволнуетесь. 
   Он жил, -- впрочем, не хочу навредить этому человеку. Он, в общем, милый дядька. 
Квартира "вся в антиквариате", как говорили у нас в России. На стене Шагал с дарственной 
надписью, безделушки, картины, изображающие, как я потом узнал, самого хозяина в балетной 
пачке, фотографии и портреты танцовщиков и танцовщиц, включая Нуреева и Барышникова. 
Хорошо налаженный изящный холостяцкий быт. Три, может быть, четыре комнаты, хороший 
запах, что всегда отличает апартаменты светских и богемных людей от квартир мещан и 
обывательских гнезд. В тех всегда воняет или пищей, или куревом, или чем-то затхлым. Я 
очень чувствителен к запахам. Хорошие духи для меня праздник, над чем в школе смеялись 
плебеи-соученики. По запаху квартира мне понравилась. 
   А вот и сам хозяин выворачивается из кресла мне навстречу. Рыжие, в меру длинные 
волосы, плотный, невысокого роста, немножко по-артистичному развязный, даже по-домашнему 
хорошо одетый. На шее -- плотно бусы и какие-то приятные цепочки. На пальцах -- 
бриллиантовые кольца. Сколько ему лет -- неизвестно, на вид больше пятидесяти. На самом 
деле, очевидно, за шестьдесят. 
   Кирилл с ним на дружеской ноге. Они дружески переругиваются. Начинается разговор. О 
том о сем, или, как писал Кузмин, "То Генрих Манн, то Томас Манн, а сам рукой тебе в 
карман". Нет, пока никаких рукой в карман, все очень прилично, три артистических 
личности, бывший танцовщик, поэт и молодой шалопай-аристократ беседуют. Разговор 
прерывается предложением выпить холодной водки и закусить икрой и огурчиками. Хозяин идет 
на кухню, Кирилла берет с собой. "Я буду употреблять его для разрезывания огурцов". Мне 
он помочь не позволяет. -- "Вы -- гость". 
   -- Господи, блаженство-то какое! В последний раз я ел икру, кажется, в Вене -- привез 
несколько банок из России. Елена еще была со мной... 
   "Как хорошо, что он не набросился на меня сразу" -- вот почти буквально что я тогда 
думал. Выпив водки, я немного осмелею, и пока это будет происходить, я осмотрюсь. 
   Как хорошо-то, водка и икра. Мне, отвыкшему от нормальной жизни, все как чудесный сон. 
Мы пьем из изящных, хрустальных, оправленных в серебро рюмок, а не из пластмассового 
дерьма -- и хотя только закусываем -- перед каждым стоит тонкая хорошая тарелка. Здесь 
так просторно после моей отельной тюремной камеры, можно вставать, ходить, рассматривать. 
На хлеб намазывается настоящее масло, сверху настоящая икра, и водка замороженная и 
огурцы дольками, еще раз бросаю я взгляд на стол. 
   Он на меня пока не наседал, мирно и с сочувствием расспрашивал об отношениях с женой, 
не бередя моих ран, а так, как бы между прочим. Сказал, что у него тоже была жена, когда 
он еще не знал, что женщины так ужасны, что давным-давно когда-то она сбежала от него в 
Мексику с полицейским, или пожарным, не помню точно, что она очень богатая и что у нее 
было двое детей от него. Один сын погиб. 
   Когда мы прикончили бутылку, а сделали мы это довольно быстро -- все пили легко и были 
специалистами, людьми, которые пьют постоянно, каждый день и много, он отряхнулся, пошел 
в ванную комнату и стал собираться в балет. 
   Оделся он очень изящно -- бархатный черный пиджак от Ив-Сен-Лорана, а в кармашек 
вставил шикарный платок. Выйдя в таком виде, он спросил нас, нравится ли нам, как он 
оделся, и получив утвердительный ответ от меня и "Раймон -- вы душка" от Кирилла, остался 
очень доволен. 
   Тут раздался звонок -- это за Раймоном зашел некто Луис (его любовник, шепнул мне 
Кирилл), но Раймон называет его Себастьяном, по имени известного святого, расстрелянного 
из луков. Себастьян -- мексиканец. Он не показался мне интересным, он был очень 
консервативно одет, такого же роста как и Раймон, лицо у него было приятное, но безо 
всяких выдающихся черт. Он был владельцем картинной галереи. Ему было лет 35-40, и Раймон 
считал его молодым. 
   Они ушли, но Раймон просил нас с Кириллом остаться, дождаться его прихода. Кирилл, 
поигрывая тем, что он оказался на высоте -- сдержал свое обещание, спросил 
покровительственно: "Ну, как тебе нравится Раймончик, Эдичка? Не правда ли, он душка?" 
При этом, я думаю, он подражал жаргону своей знаменитой аристократки-бабушки, о которой 
он очень много рассказывал, бабушка дожила до 104 лет и имела дурную, по моему мнению, 
привычку бить надтреснутые старинные тарелки о стену. 
   Я сказал, что, по-моему, ничего, неплохой мужик. 
   -- Он сейчас в любви с Луисом, но когда мы были на кухне, он сказал, что ты ему очень