выбирал. 
   -- Мои произведения не печатали журналы и издательства. Я печатал их сам на пишущей 
машинке, примитивно вставлял в картонную обложку, скреплял металлическими 
скрепками-скобками и продавал по пять рублей штука. Сборники эти оптом по 5-10 штук 
продавал я своим ближайшим поклонникам-распространителям, каждый из которых являлся 
центром кружка интеллигентов. Распространители платили мне деньги сразу, а потом 
распродавали сборники поштучно в своих кружках. Обычно Самиздат идет бесплатно, я 
единственный, кто продавал таким образом свои книги. По моим подсчетам, мне 
распространили около восьми тысяч сборников... 
   Говорил я это Раймону заученно-монотонно, скороговоркой. Так читают скушные и 
надоевшие тексты вслух. 
   -- Еще я умел шить и шил по заказу брюки. Брал я за одну пару 20 рублей, шил я и 
сумочки, и моя предыдущая жена Анна, помню, ходила продавать их в ГУМ -- главный 
универсальный магазин на Красной площади по 3 рубля штука. Все это были неразрешенные, 
преследуемые в СССР способы добычи денег. Я сознательно рисковал каждый день... 
   Он не очень-то уже слушал меня. Моя русская арифметика мало его интересовала. 3 рубля, 
20 рублей, восемь тысяч... У него были свои заботы. Я пришел за любовью и увидел, что от 
меня хотят любви. Он прикидывал, способен ли я. Это мне уже не нравилось. В этой роли -- 
любящего -- я уже потерпел поражение. Я тоже хотел гарантий. Я совсем не хотел 
возвращаться в старую шкуру. 
   Мы расплатились, заплатил, конечно, он -- мне было нечем, потом я привыкал к роли 
девушки, и решили подняться в лифте наверх. Раймон хотел посмотреть посуду, он собирался 
купить новый обеденный сервиз, а в верхнем этаже была галерея. 
   Нас встретила в галерее некрасивая девушка, а позже вышла и старая дама. Мне было 
приятно, что они видят нас -- импозантного Раймона и меня, и все понимают. Раймон мял 
блюда, рассматривал тарелки и бокалы, предлагал мне полюбоваться старинным фарфором -- мы 
интеллектуально, с пользой проводили время. Я люблю красивое, я разделял его восхищение 
творениями мастеров старого уютного мира, где были семьи, не было кокаина и ебущихся, 
потных от наркотиков Елен, не существовало похабного мира фотографии и его грязных кулис. 
Семейные обеды, чинная жизнь, вот что олицетворял для меня этот фарфор. К сожалению, мне 
на роду написано иное, -- подумал я. 
   Но осмотр и приценивание кончились, мы поехали вниз на лифте, он на виду у мальчишки 
лифтера поцеловал меня, и мы вышли на улицу, полную автомобилей. Была весна 1976 года, 
двадцатый век, и Великий Город Нью-Йорк в ланчевое время. 
   -- Я хотел бы с тобой делать любовь, но Луис сейчас почти всегда остается ночевать. К 
тому же, он сейчас будет опасаться тебя, ты видел, каким взглядом он вчера смотрел на 
тебя? Я помнил только усталый взгляд Луиса-Себастьяна и нашу с ним неклеющуюся беседу. 
   -- Ты, может быть, придешь ко мне сегодня в пять -- мы проведем вместе немного 
времени, выпьем чего-нибудь, -- сказал Раймон. 
   -- Хорошо, я буду рад, -- сказал я, и в самом деле обрадовавшись, ибо во мне опять 
обнаружилась непреклонная решимость во что бы то ни стало выспаться с ним, не побоюсь 
употребить канцелярское выражение -- хотелось официально стать педерастом, внутри себя я 
им уже стал, и впредь быть таковым и считать себя таковым. Я хотел подытожить. Может 
быть, так девочки хотят потерять девственность. Было в этом желании моем даже что-то 
ненормальное, я ощущал это. 
   Мы попрощались на Мэдисон, и я не пошел сразу в отель, а долго еще ходил по улицам, 
обдумывая его слова. -- Ив этом мире педерастов -- любовь и нелюбовь, слезы и трагедии, и 
нет убежища от рока, слепого случая -- думал я. И так же редка любовь истинная. 
   Приняв душ, в пять я был у него. Там был и Кирилл. Раймон сидел в спальне в кресле, 
распустив узел галстука и что-то пил, пригубливая из большого бокала. -- Сделай ему 
что-нибудь выпить! -- приказал он Кириллу. Молодой сводник. заговорщически подмигнув мне, 
сказал: -- Идемте, Эдичка, я Вам сделаю что-нибудь выпить. 
   -- Ты что, без компании не можешь? -- сказал притворно-сердито Раймон. 
   -- Да я просто не знаю, чего он хочет, я ему покажу, что есть, пусть выберет. 
   Я вышел с Кириллом на кухню. Благо зазвонил телефон и Раймон нас не удерживал, занятый 
телефонным разговором. 
   -- До твоего прихода, -- зашептал Кирилл, делая мне водку с оранджусом, -- до твоего 
прихода Раймон попросил меня, чтоб я тебе сказал -- он будет водить тебя в рестораны, 
очень часто, купит тебе костюм, только ты чтобы не жил пока ни с кем. Раймон должен 
решить, что ему делать -- остаться с Луисом, или быть с тобой, он говорит: -- Себастьян 
меня очень любит, но у меня на него не встает. Эди же меня не любит, но, может быть, 
полюбит еще, ведь мы только что познакомились. 
   -- Вообще, -- продолжал Кирилл свистящим шопотом, -- он не верит, что ты ни разу не 
пробовал мужчин, говорит: "мне кажется, он спал с мужчинами". 
   -- Это я так хорошо замаскировался, -- сказал я тупо, думая о своем. Я мог 
притвориться и днем в ресторане сказать, что люблю его и просить его бросить Луиса, жить 
со мной, наговорить ему Бог знает чего, на что я был способен, сыграть, прислониться к 
его плечу, погладить его красную шею, поцеловать ему ухо, разыграть из себя 
мелкобуржуазную кокотку, декадентку и нагромоздить перед ним кучу ужимок, мелких 
капризов, странностей и милых привычек, из которых он бы не выпутался, конечно. Это я 
умел. Загадкой для меня было бы, как вести себя в постели, но это я тоже надеялся постичь 
очень скоро. Я же поступил неразумно, но честно, не стал лгать ему, и не сказал, что 
люблю его. 
   Мы вышли в гостиную. В спальне Раймон объяснялся с телефонной трубкой по-французски. 
Мы остались поэтому в гостиной. 
   -- Сегодня я встретил на 5-й авеню вашу бывшую жену, Эдичка, -- сказал Кирилл и 
внимательно посмотрел на меня, ожидая эффекта. Я пил свою водку и только чуть погодя 
сказал: -- И что? 
   -- Летит по 5-й, никого не видит, в каком-то красном жакете, зрачки расширены -- 
наверное, она колется героином, или нюхает кокаин, вся вздернутая, возбужденная. Едет, 
говорит, в Италию, на месяц сниматься. Золи ее посылает. -- Как Лимонов, видишь его? -- 
спрашивает. Когда узнала, что я нашел тебе "друга" -- Кирилл понизил голос, -- была очень 
довольна, и сказала: "Ненавижу мужчин, найди мне старую богатую лесбиянку, чтоб ласкала 
меня, ебла, ебла, ебла искусственным членом -- Кирилл несколько раз повторил это ебла, 
очевидно, Елена произнесла тоже так: -- усиленно и несколько раз. Я вспомнил ее долгие и 
почти зверские оргазмы от искусственного члена, которые я сам ей устраивал, и у меня 
закружилась голова, вниз потекла теплота, после этих оргазмов я ебал ее с особенным 
удовольствием. Я хлебнул большой глоток водки, и оставив свои ощущения, чувствуя свой 
наполнившийся хуй, стряхнул мутность и прислушался, заставил себя прислушаться к словам 
Кирилла. Он закончил фразу... после искусственным членом последовало: -- и тогда наша 
семья будет полностью пристроена, -- сказала она. 
   Дальше Кирилл пустился в рассуждения относительно того, что Елена не в его вкусе, и 
что я в ней находил, а я автоматически насмешливо улыбался ему, едва выбираясь в это 
время из нашей кровати, едва из нее, "супружеской", выбираясь. 
   Слава Богу, вошел Раймон -- реальная личность из реального мира, и моя пытка 
кончилась. Мы выпили еще и еще. Через полчаса, проведенные в светской беседе, Раймон стал 
через брюки поглаживать мой член, совершенно не стесняясь Кирилла. Я улыбался и делал 
вид, что ничего особенного не происходит. 
   Раймон не сидел рядом со мной, он тянулся к моему хую с кресла, я же был на диване. 
Это еще более усугубляло несерьезность ситуации. Я ничего не чувствовал от прикосновений