если разбогатею. 
   К нам, людям из России, в отеле относятся так, как некогда относились к черным до 
отмены рабства. Белье нам меняют куда реже, чем американцам, ковер на нашем этаже не 
чистили ни разу за все время, пока я здесь живу, он ужасающе грязный и пыльный, иногда 
старый графоман американец из номера напротив, тот что все стучит на машинке, выходит в 
трусах, берет метлу и в качестве зарядки бодро выметает ковер. Я все хочу ему сказать, 
чтобы он не делал этого, так как он только подымает в воздух пыль, а ковер все равно 
остается грязным, но мне жаль лишать его физического упражнения. Иногда когда я 
напиваюсь, он, американец этот, кажется мне агентом ЭфБиАй, приставленным, чтобы следить 
за мной. 
   Простыни и полотенца нам дают самые старые, свой туалет я мою сам. Короче -- мы люди 
последнего сорта. 
   Персонал отеля считает нас, я думаю, никчемными лодырями, приехавшими объедать Америку 
-- страну честных тружеников, остриженных под полу-бокс. Это мне знакомо. В СССР тоже все 
пиздели о тунеядцах, о том что нужно приносить пользу обществу. В России пиздели те, кто 
меньше всех работал. Я писатель уже десять лет. Я не виноват, что обоим государствам мой 
труд не нужен. Я делаю мою работу -- где мои деньги? Оба государства пиздят, что они 
устроены справедливо, но где мои деньги? 
   Менеджер отеля -- темная дама в очках, с польско-русской фамилией -- миссис Рогофф, 
которая когда-то приняла меня в отель, по протекции Эдика Брутта, терпеть меня не может. 
На хуя была нужна протекция, когда в отеле полно пустых номеров, кто станет жить в таких 
клетках, неизвестно. Придраться миссис ко мне трудно, но ей очень хочется. Иногда она 
находит случай. Так, если первые месяцы я платил за свой номер два раза в месяц, то через 
некоторое время она вдруг потребовала, чтобы я платил за месяц вперед. Формально она была 
права, но мне было куда удобнее платить два раза в месяц, в те дни, когда я получаю свой 
Вэлфэр. Я ей сказал об этом. А покупать белые костюмы и пить шампанское ты можешь, у тебя 
на это есть деньги? -- сказала она. 
   Я все думал, какое шампанское, что за шампанское она имеет в виду. Иногда я пил 
калифорнийское шампанское, чаще всего я делал это совместно с Кириллом, моим приятелем -- 
молодым парнем из Ленинграда, но откуда она могла это знать? Мы обычно пили шампанское в 
Централ-парке. Только спустя некоторое время я вспомнил, что собираясь на день рождения к 
своему старому приятелю художнику Хачатуряну, это тот, чьи картины висят у меня в моей 
клетке, -- я купил, действительно, бутылку Советского шампанского за десять долларов и 
положил ее в холодильник, чтобы вечером отправиться с ней на торжество. Миссис Рогофф, 
очевидно, лично каждый день проверяла мой холодильник, или это делала по ее поручению 
горничная, убирающая (неубирающая) мой номер. "Вы получаете Вэлфэр, -- сказала тогда 
миссис Рогофф. -- Бедная Америка!" -- воскликнула она патетически. "Это я бедный, а не 
Америка", -- ответил я ей тогда. 
   Причины ее неприязни ко мне позже выяснились окончательно. Когда она брала меня в 
отель, она думала, что я еврей. Потом, вдоволь наглядевшись на мой синий, с облупленной 
эмалью крестик, мое единственное достояние и украшение, она поняла, что я не еврей. Некто 
Марат Багров, бывший работник московского телевидения, тогда еще живший в "Винслоу", 
сказал мне, что миссис Рогофф жаловалась ему на Эдика Брутта, обманувшего ее и приведшего 
русского. Так, господа, я на собственной шкуре испытал, что такое дискриминация. Я шучу 
-- евреи живут в нашем отеле не лучше, чем я. Я думаю, куда больше того, что я не еврей, 
миссис Рогофф не нравится то, что я не выгляжу несчастным. От меня требовалось одно -- 
выглядеть несчастным, знать свое место, а не расхаживать то в одном, то в другом костюме 
на глазах изумленных зрителей. Я думаю, что она с большим удовольствием смотрела бы на 
меня, если бы я был грязным, сгорбленным и старым. Это успокаивает. А то вэлфэрист в 
кружевных рубашках и белых жилетах. Летом я, впрочем, носил белые брюки, деревянные 
босоножки на платформе и маленькую обтягивающую меня рубашку -- минимум на себе имел. 
Миссис Рогофф и это раздражало. Встретившись как-то со мной в лифте, она сказала мне, с 
подозрением глядя на мои босоножки и загорелые босые ноги: 
   -- Ю лайк хиппи. Рашен хиппи, -- добавила она без улыбки. 
   -- Нет, сказал я. 
   -- Да, да, -- убежденно сказала она. 
   Остальной персонал отеля относится ко мне так-сяк. Хорошие отношения у меня только с 
японцем, или, может, он китаец, я не очень разбираюсь, но он всегда мне улыбается. Еще я 
здороваюсь с индийцем в тюрбане, он тоже приятен для моих глаз. Все остальные в разной 
степени провинились передо мной, и я с ними разговариваю, только если плачу деньги, или 
прошу дать мне письмо либо телефонный мэсидж. 
   Так я живу. Дни катятся за днями, напротив отеля на Мэдисон уже почти совсем разрушили 
целый блок домов, и будут строить американский небоскреб. Кое-кто из евреев, и 
полуевреев, и выдающих себя за евреев, уже съехал из отеля, на их место поселились 
другие. Держатся они как черные в своем Гарлеме, коммуной, по вечерам вываливаются на 
улицу и сидят возле отеля в оконных нишах, кое-кто потягивает из пакетиков напитки, 
разговаривают о жизни. Если холодно, они собираются в холле, занимая все скамейки и тогда 
стоит в холле шум и говор. Администрация отеля борется с коммунальными привычками 
выходцев из СССР, с их пристрастием к цыганщине, но безуспешно. Заставить их не 
собираться и не сидеть перед отелем невозможно. И хотя, очевидно, такое деревенское 
сидение отпугивает от отеля возможных жертв, которые вдруг да и забредут сюда, теперь, 
кажется, администрация махнула на них рукой, -- что с ними сделаешь. 
   Я не очень-то имею с ними отношения. Я никогда не останавливаюсь, ограничиваясь 
словами "Добрый вечер!" или "Общий привет!". Это не значит, что я отношусь к ним плохо. 
Но на своем веку, в моей бродячей жизни я видел так много разнообразных русских и 
русско-еврейских людей, а это на мой взгляд одно и то же, что они мне неинтересны. Порой 
в евреях "русское" проступает куда более явно, чем в настоящих русских. 
   Тут уместно будет рассказать о Семене. Он был седой еврейский парень, которого я и моя 
бывшая жена Елена встретили в Вене. Семен этот предложил Елене работу. Она должна была 
трудиться по ночам в принадлежащем Семену ночном баре "Тройка", расположенном рядом с 
собором Святого Стефана и борделем, подавать богатым полуночникам алкоголь и икру. 
Зарплата была обещана столь высокая, что я сразу подумал: "Семену нужна была не 
барменша-Елена -- он метил выше -- он явно хотел выспаться с ней". Впрочем, я не 
обиделся, тогда я верил своей жене, а она еще любила меня, и я был совершенно спокоен. 
   Я, конечно, не позволил Елене работать ночью, я вообще не хотел, чтобы она работала, 
но, познакомившись с Семеном, мы нашли, что он приятный парень и несколько раз 
встречались с ним в его "Тройке", а потом в ресторане, который он купил на паях с еще 
двумя дельцами. 
   Семен был из Москвы, потом жил в Израиле, он умел делать деньги, сумел и из СССР 
вывезти деньги, он процветал. И только в последний наш вечер в Вене, который мы провели в 
его ресторане, он открылся нам по-настоящему, когда напился и, полупьяный, заговорил: 
   -- У меня здесь было много женщин, но ни одна не была мне интересна, они 
холоднокровные, они ужасны, я их боюсь, все в них меня отталкивает. Я боюсь их, ей-Богу. 
   Потом Семен заговорил о русских женщинах, о Москве. Мне тогда было странно слушать 
его. Впоследствии я наслушался ностальгических монологов и в Италии и в Америке, но 
произносящие их были неудачливые эмигранты, не имеющие работы, не знающие, куда ступить, 
и с чего начать. Семен знал, его дорогой ресторан, в котором мы сидели, -- был тому 
свидетельством. Он подарил тогда Елене розы, их смешно и трогательно разносила женщина в 
платке, это была маленькая, уютная и сентиментальная Европа, а не огромная металличеcкая 
Америка, там ходили женщины и разносили розы. Мы пили водку, Семен заказал оркестру