-- Нет, -- говорит он, --только рассказ в журнале по-английски мой о море напечатают 
скоро, но не антисоветский, о море. Послушайте, а они меня не посадят? -- говорит он мне, 
беря меня за рукав. 
   -- Слушайте, зачем им Вас сажать... 
   Я хотел добавить, что кому он на хуй нужен, и еще что-то едкое, но сдержался. У меня 
не было к нему жалости. Я сидел перед ним на его грязном стуле, с которого он смел рукой 
крошки и пыль, он сидел на кровати, передо мной торчали его старые ноги в синих тапочках, 
мне он был неприятен -- неопрятный глупый старик. Я был человек другой формации, и хотя я 
сам часто приглушенно рыдал у себя в номере, мне до пизды была бы эмиграция, если бы не 
Елена. Убийство любви, мир без любви был мне страшен. Но я сидел перед ним худой, злой, 
загорелый в джинсиках и курточке в обтяжку, с маленькими, заломившимися при сидении 
бедрами, сгусток злости. Я мог ему пожелать стать таким, как я, и сменить его страхи на 
мои злобные ужасы, но он же не мог стать таким, как я. 
   -- Вы думаете, пустят? -- заискивающе произнес он. 
   Я был уверен, что не пустят, но надо же было его утешить. Я ничего о нем не знал, 
кроме того, что он говорил сам, может, он не такой безобидный каким предстает в своем 
сегодняшнем положении. 
   -- Я хочу вас попросить, -- говорит он, видя, что я встаю со стула, -- никому не 
говорите о нашем разговоре. Пожалуйста. 
   -- Не скажу, -- говорю я. -- Вы извините, но меня ждут. 
   Синие тапочки передвигаются со мной за дверь. В лифте я облегченно вздыхаю. Еб его, 
дурака, мать. 
   О разговоре с ним я рассказал все-таки Левину. Из озорства. 
   Давид Левин внешне похож на шпиона или провокатора из советских лубочных фильмов. Я не 
мастер портретов, самое характерное в его физиономии -- лысина, только по бокам головы 
присутствует какая-то окаймляющая растительность. Я не был с ним знаком, но мне 
передавали, что он обо мне заочно говорит какие-то гадости. Он величайший сплетник, этот 
Левин. Мне Леня Косогор из 2-го тома Гулага говорил. Мне было так глубоко наплевать на 
всю русскую эмиграцию, старую, новую и будущую, что я только смеялся. Но когда я вселился 
в отель, он, к моему удивлению, однажды остановил меня и сказал с укором, что я 
высокомерен и не хочу с ним побеседовать. Я сказал, что я не высокомерен, но что сейчас 
спешу, а вернусь через пару часов и зайду к нему. Зашел. 
   Для мало-мальски разумного русского человека другой человек из России не загадка. 
Тысячи примет указывают сразу на то, что этот человек и кто он. Левин производит на меня 
впечатление человека, который вот-вот ударится в истерику и заорет. Что он заорет, я 
заранее знаю. Приблизительно это будет следующая фраза: "Уйди, сука, что вылупился, счас 
бля гляделки повыдавливаю, устрица поганая!" Эта фраза из уголовного быта заключает в 
себе все мое впечатление от Левина. Я не знаю подробно его жизни, но я подозреваю, что, 
возможно, он сидел в СССР в тюрьме за уголовщину. А может -- нет. 
   Он говорит о себе, что он журналист. Но из статей Левина, напечатанных все в том же 
"Русском Деле" лезет на свет божий всякое дерьмо типа утверждений, что в СССР в хороших 
новых домах живут только кагэбэшники и прочие басни. Сейчас он говорит о себе, что он 
журналист из Москвы, а когда я видел его мельком один раз в Риме, он говорил, что он 
журналист из Архангельска. Все, что он рассказывает о себе -- двойственно. С одной 
стороны, он говорит, что в СССР очень хорошо жил, а в командировки "на цековских 
самолетах летал", а с другой -- что он страдал в СССР от антисемитизма. Живет он сейчас 
исключительно на деньги, которые получает от еврейских организаций или непосредственно от 
синагог. Тоже своего рода Вэлфэр. Когда-то ему сделали операцию брюшной полости, мне 
кажется, он использовал свое несчастье как средство качать деньги из американских евреев. 
Мне он как до пизды дверцы не нужен, что может быть интересного в пятидесятилетнем 
человеке с плохим здоровьем, живущем в дерьмовом отеле и пишущем драму "Адам и Ева", 
которую он мне стыдливо читал. Я тоже стыдливо, -- даже Левина мне жалко было обидеть, -- 
сказал ему, что такая литературная форма мне не близка, и потому ничего не могу я сказать 
о его произведении. Не мог же я сказать ему, что его "Адам и Ева" -- это не литературная 
форма, а форма охуения от западной жизни, в которую он, как и все мы, вступил по приезде 
сюда. Он еще хорошо держится, другие сходят с ума. 
   Еще в первой беседе Левин полил грязью весь отель, всех его обитателей, но видно было, 
что одному ему хуево, и он время от времени прибивается к кому-то. Прибился он и ко мне, 
взял меня с собой в синагогу на концерт, познакомил меня с маленькой еврейской женщиной, 
говорящей по-русски, я впервые присутствовал на службе в синагоге, причем с интересом и 
благоговением отсидел всю службу, вел себя чинно и внимательно, в то время как Левин без 
умолку трепался со старушкой. Я, может, и вступил бы благодаря Левину в тот мир, но мне 
было там скушно, еврейские семейные обеды, на которые меня пригласили бы, меня мало 
устраивали. Я люблю фаршированную рыбу и форшмак, но больше тянусь к фаршированной 
взрывчатке, съездам и лозунгам, как вы впоследствии увидите. Эдичке нормальная жизнь 
скушна, я от нее в России шарахался, и тут меня в сон и службу не заманите. Хуя. 
   Несколько раз Левин приходил ко мне и после этого, и хотя я усиленно вживлял в себя 
человеколюбие и считал, что всех несчастных нужно жалеть, а Левин попадал под мое 
понимание "несчастного человека" и мне его, несмотря на его злобность, было действительно 
жалко, знакомство с ним пришлось прекратить. Все, что он видел у меня, и все, что я ему 
говорил, заранее рассчитывая, что он унесет все это и размножит и раздует и искривит, -- 
он ухитрился увеличить гиперболически и глупо. Портрет Мао Цзэ Дуна на стене превратился 
в мое вступление в китайскую партию. Что за китайская партия, я не знал, но нужно было 
сократить количество русских, и Левин попал под сокращение, бедная злобная жертва. Я 
здороваюсь с ним и иногда полминуты что-то вру ему. Он не верит, но слушает, а потом я 
ухожу. "Дела, -- говорю я, -- дела ждут". 
   Сорванные с мест, без привычного окружения, без нормальной работы, опущенные на дно 
жизни люди выглядят жалко. Как-то я ездил на Лонг бич купаться, с яростным евреем Маратом 
Багровым, этот человек умудрился выйти на контр-демонстрацию против демонстрации за 
свободный выезд евреев из СССР, идущей по 5-ой авеню. Вышел он тогда с лозунгами 
"Прекратите демагогию!", "Помогите нам здесь!". Так вот мы ехали на Лонг Бич, Марат 
Багров вел машину, которую у него на следующий день украли, а бывший чемпион Советского 
Союза по велосипедному спорту Наум и я были пассажирами. Компания ехала в гости к двум 
посудомойкам, работающим там же на Лонг бич в доме для синиор ситизенс. Едва заглянув в 
полуподвальные комнаты, где жили посудомойки, один бывший музыкант, другой -- бывший 
комбинатор и делец, специалист по копчению рыбы, я влез через ограду на пляж, чтоб не 
платить два доллара. 
   Чайки, океан, туман соленый, похмелье. Я долго лежал один, не понимая, в каком я мире. 
Позднее пришли Багров и Наум. "Ебаная эмиграция!" -- все время говорил 34-летний бывший 
чемпион. 
   -- Когда я только приехал в Нью-Йорк, я пошел, чтобы купить газету, купил "Русское 
Дело" и там была твоя статья. Она меня как молотком ударила. Что я наделал, думаю, на хуя 
я сюда приехал. 
   Он говорит и роет в песке яму. "Ебаная эмиграция!" -- его постоянный рефрен. Он 
работал уже в нескольких местах, на последней работе он ремонтировал велосипеды, и 
устроил вместе с двумя другими рабочими -- пуэрториканцом и черным -- забастовку, требуя 
одинаковой оплаты труда. Одному из них платили 2.50 в час, второму -- 3, и третьему -- 
3.50. 
   -- Босс вызвал черного, и когда тот пришел, сказал, ты почему не работаешь, сейчас 
ведь рабочее время, -- говорит Наум, продолжая механически' копать яму. -- Черный сказал