боссу, что у него визит к доктору, потому он сегодня раньше ушел. Потом он спросил 
пуэрториканца -- почему он ушел с работы раньше. Тот тоже испугался и сказал, что ему 
сегодня нужно в сошиал-секюрити. А я спросил босса, почему он не платит всем нам поровну, 
ведь мы работаем одинаково... -- Наум горячится. -- Черного он уволил, сказал -- можешь 
идти. А я ушел сам, теперь работаю сварщиком -- свариваю кровати, это очень дорогие 
модельные кровати. Я свариваю один раз, потом стачиваю шов, если на нем нет дырочек, 
раковин -- хорошо, если есть, завариваю опять, и опять стачиваю. Прихожу, вся голова в 
песке... 
   Живет Наум на Бродвее, на Весте, там отель тоже вроде нашего, туда поселяют евреев. Я 
не знаю, какие там комнаты, но место там похуже, куда более блатное. 
   -- Ебешься со своей черной? -- спрашивает его Багров деловито. 
   -- С той уже не ебусь, -- отвечает Наум. -- совсем обнаглела. Раньше пятерку брала, 
теперь 7.50. Это еще ничего бы, но однажды стучит ночью в два часа, я пустил -- давай, 
говорит, ебаться. Я говорю давай, но бесплатно. Бесплатно, говорит, не пойдет. Я говорю 
-- у меня только десятка и больше денег нет. Давай, говорит, десятку, я тебе завтра сдачу 
принесу и бесплатно дам. Поебались и пропала на хуй на неделю. А у меня денег больше не 
было. Пришла через неделю, и деньги вперед требует, а о сдаче молчок. Иди, говорю, на хуй 
отсюда. А она вопит: "Дай два доллара, я сюда к тебе поднималась, мне портье дверь 
открывал и на лифте поднял, я ему два доллара пообещала, за то что пустил". 
   -- И ты дал? -- с интересом спрашивает Багров. 
   -- Дал, -- говорит Наум, -- ну ее на хуй связываться, у нее сутенер есть. 
   -- Да, лучше не связываться, -- говорит Багров. 
   -- Ебаная эмиграция! -- говорит Наум. 
   -- Воровать надо, грабить, убивать, -- говорю я. -- Организовать русскую мафию. 
   -- А вот напиши я им письмо, -- не слушая меня, говорит Багров, -- в Советский Союз, 
ребятам, так ни хуя не поймут. У меня приятель есть, спортивный парень, все мечтал на 
Олимпийские игры поехать. Вот напишу я ему, что я на своей машине ездил на Олимпийские 
игры в Монреаль -- он же так завидовать будет. И еще не работая в Монреаль ездил, на 
пособие по безработице . 
   -- Хуй ты ему объяснишь, что при машине и Монреале здесь можно в страшном говне 
находиться, это невозможно объяснить, говорит Наум. -- Ебаная эмиграция! 
   Да, не объяснишь. И он если б приехал, ему бы не до Монреаля было, тоже в говне сидел 
бы. Машина что, я за нее полторы сотни заплатил. Хуйня. 
   Закончив купание, -- причем они, взрослые мужики, как дети кувыркались в волнах, чего 
я, Эдичка, долго не выдержал, -- мы идем последние с пляжа, когда солнце уже садится, 
судача о том, что в Америке мало людей купается и плавает, большинство просто сидит на 
берегу, или плещется, зайдя в воду по колено, в то время как в СССР все стремятся заплыть 
подальше и ретивых купальщиков вылавливают спасательные лодки, заставляя плыть к берегу. 
   -- В этом коренное отличие русского характера от американского. Максимализм, -- 
смеясь, говорю я. 
   Мы идем к посудомойкам и в комнате одного из них устраиваем пир. Пир посудомоек, 
сварщика, безработного и вэлфэровца. Еще несколько лет назад, соберись мы вместе в СССР 
мы были бы: поэт, музыкант, спортсмен, чемпион Союза, миллионер (один из посудомоек -- 
Семен -- имел около миллиона в России), и известный на всю страну тележурналист. 
   -- Менеджер сегодня весь день за нами наблюдал, он знал, что у нас гости, потому мы 
сегодня уперли меньше, чем всегда, пожрать, -- оправдываются посудомойки. Мы жрем 
прессованную курицу, оживленно беседуем, наливаем из полугаллоновой бутыли виски, мы 
торопимся, уже стемнело, а нам еще ехать в Манхэттан. 
   Музыкант работает здесь, чтобы скопить денег на билет в Германию, он хочет попробовать 
еще один вариант, может, там лучше. Его скрипка стоит в углу, заботливо укутанная поверх 
футляра в тряпки. Вряд ли мойка посуды способствует улучшению скрипичной техники. Вообще 
музыкант не совсем уверен, что он хочет в Германию. Есть у него и параллельное желание 
устроиться на либерийское судно матросом, а кроме того, он поехал бы в Калифорнию. 
   Как красочный показ того, что нас ожидает в будущем, появляется коллега посудомоек -- 
старик украинец. Он получает за ту же работу 66 долларов чистыми в неделю. -- Он 
безответный, вот его босс и обдирает как хочет, к тому же он уже старый, так быстро, как 
мы, не может работать, -- говорят посудомойки прямо при старике, нисколько его не 
стесняясь. Он смущенно улыбается. 
   Мы покидаем гостеприимных посудомоек и при все время понижающейся температуре воздуха 
отправляемся по прелестным американским дорогам в Нью-Йорк. Едем, злимся, ругаемся, 
хорохоримся, но скоро расстанемся и каждый очутится с самим собой. 
   Отель "Винслоу". Я поселился здесь как будто на месяц, чтобы успокоиться и оглядеться, 
впоследствии я собирался снять квартиру в Вилледже, или лофт в Сохо. Теперь моя 
собственная наивность умиляет меня. 130 -- вот все, что я могу платить. На такие деньги 
можно поселиться разве что на авеню Си или Ди. В этом смысле отель "Винслоу" -- находка. 
Все-таки центр, экономия на транспорте, везде хожу пешком. А обитатели, ну что ж, с ними 
можно не общаться. 
   Когда я пытался заставить себя спать с американской женщиной Розанной, это была часть 
разработанной мною программы вползания в новую жизнь, я возвращался домой очень поздно, в 
два, в полтретьего ночи. Иной раз у отеля стояли такси. В них восседали на водительских 
местах отельные постояльцы. 
   -- Как дела? -- спрашивал я. 
   -- Да уже есть 32 доллара, -- говорил мне обритый наголо человек, которого я знаю, но 
не помню, как его зовут. -- Сейчас люди из кабаков будут возвращаться -- стану развозить. 
   Подъезжает еще одно такси. Водители жалуются друг другу на отсутствие клиентов. 
   Одно время идти работать в такси было у них модно. Теперь мода немножко проходит. 
Во-первых, одного русского таксиста убили, это не очень-то приятно знать, когда сам 
работаешь в такси, кроме того, двоих парней из нашего отеля уволили за опоздание в парк. 
   Есть в нашем отеле и интеллигентные люди. Эдик Брутт, например, вегетарианец, и все 
время читает, пополняет свое образование. Он читает "Античную лирику", и Омар-Хайяма, 
читает произведения Шекспира и "Китайскую философию", разумеется, по-русски. У Эдика, 
доброго, тихого парнишки с усами, есть американский друг -- высокий человек лет сорока, 
знающий много языков, в остальном он похож на Эдика -- с женщинами не общается, живет в 
свои сорок лет вместе с мамой. Этот американец по фамилии Бант часто возит Эдика куда-то 
слушать орган. Культурное развлечение. Я бы не высидел пяти минут. Эдику нравится. 
Уважаю. 
   Эдик был в Москве кинооператором или ассистентом кинооператора. Эдик живет тихо, 
кормит всех, кто приходит, дает деньги взаймы, последний доллар отдаст, и получает 
Вэлфэр. 
   Другой интеллигент из нашего отеля -- высокий, белокурый человек 33-х лет -- поэт Женя 
Кникич. Как видите, фамилия у него типично ленинградская -- изощренная. По специальности 
он филолог, защитил диссертацию на тему "Село Степанчиково и его обитатели" Достоевского, 
с точки зрения странности". Он варит в своей каморке, которая выходит в темный колодец 
двора, почки или сосиски, на кровати у него сидит некрасивая американская девочка, 
которая обучает его английскому, на стенах развешаны бумаги с написанными по-английски 
выражениями, вроде "Я хочу работать". Это не соответствует действительности, Женя не 
очень хочет работать, он старается сейчас получить Вэлфэр. "Я серьезный ученый" -- 
говорит он мне. Я думаю, он серьезный ученый, почему нет, только он и я понимаем, что его 
профессия серьезного ученого, специалиста по Гоголю и Достоевскому, преподавателя 
эстетики, никому тут на хуй не нужна. Тут нужны серьезные посудомойки, те кто без всяких