Зеленский окончил в Москве институт международных отношений. Папа его был какой-то 
шишкой в журнале "Крокодил". Приехав в Америку, Саша вначале работал экономистом по 
морским перевозкам, это его профессия, и так как он знает английский язык, то его взяли 
по специальности. Он там довольно прилично зарабатывал, но его безумие, естественно, в 
нем шевелилось и требовало жертв, воплощения. Саша решил, что он великий фотограф, хотя в 
СССР он никогда не снимал. Думаю, фотографию тощий и похожий на помесь двух русских 
писателей -- Белинского с Гоголем, Саша выбрал потому, что с этой "модной" профессией, по 
его мнению, легче всего заработать деньги. Если бы он решил, что он фотограф и при этом 
снимал, трудился, пытался, искал, все было бы ничего, и это называлось бы просто 
"фанатизм". Но дело серьезнее, он ничего не снимает, ничего не умеет и развивает бешеную 
деятельность по займу все новых и новых сумм. Новые займы наползают на старые... Это 
единственное, что он умеет делать. Как ему удается? Не знаю. Может, он надевает тюбетейку 
и идет в синагогу. Так делают многие... 
   Сколько у него долгов? Не знаю. Может быть, 20 тысяч. Он звонит людям, которых он один 
раз в жизни видел и просит денег, и очень обижается, когда ему отказывают. За свою студию 
он не платил уже громадное количество времени, как его до сих пор не выгнали, я не знаю. 
Он перебивается с хлеба на воду, худ как скелет, но работать почему-то не идет. Одно 
время он работал официантом в Биф-Бюргере на 43-й улице, но по прошествии короткого 
времени его выгнали. 
   У него тоненький голосок, стоптанные башмаки и дырявые джинсы. Раньше он еще имел 
хуевую привычку вместе с Жигулиным, тоже мальчишкой-фотографом, живущим этажом ниже, 
ругать вслух для собственного успокоения прославленных фотографов. "Хиро? -- Говно. 
Аведон -- старый халтурщик..." Мелькали имена. Зеленский и Жигулин знали, как надо делать 
шедевры, но почему-то их не делали. Сейчас они чуть поутихли. 
   В настоящее время Сашенька Зеленский ждет свою мамочку из Москвы, которую он крепко 
любит. Бывшее у него некоторое время назад дикое состояние, когда Жигулин говорил мне о 
нем: "Помяни мое слово -- он обязательно повесится" -- он тогда никого не пускал к себе, 
и сидел запершись в вечном полумраке своей ободранной студии (единственное, что в нем 
было от фотографа -- студия) -- прошло. Скоро приедет мамочка, и усатый Сашенька с дурным 
глазом (в его глазе есть что-то конское, этакий с поворота вывернутый на вас 
подозрительный глаз, в нем всегда подозрение, в Зеленском), может быть заставит мамочку 
работать, а сам будет конструировать очередной проект кольца, дизайн кольца, каковой 
проект будет носить и предлагать в ювелирные магазины. Время от времени ко мне, к 
человеку, который много в своей жизни шил, чтобы иметь кусок хлеба, Зеленский обращается 
с просьбой сшить по его проекту, который он тщательно скрывает, какую-то дизайнерскую 
рубашку. Я говорю ему, чтобы он купил материал и принес свой проект, я ему тотчас и 
сошью. Это тянется уже второй год, и никогда он не купит материал и не принесет проект, 
потому что имя всем его неоконченным затеям одно -- безумие. Не такое, когда хватаясь за 
решетку, орут и брызгают слюной. Нет, тихое, извиняющееся, с тонким голосом, когда 
пытаются печатать цветные фотографии, когда изобретают проекты колец, или изобретают 
солнечные батареи, или вдруг решают серьезно заняться классической музыкой. Нет покоя 
человеку в этом мире. Его со всех сторон дергают и заставляют делать деньги. Зачем 
деньги? Чтобы превратиться из задрипанного Зеленского в стоптанных башмаках в прекрасного 
Зеленского в роллс-ройсе, а рядом -- красивая улыбающаяся белая леди. Все нищие мечтают о 
белых леди. У меня белая леди уже была. 
2. Я -- БАСБОЙ
   Первые дни марта застали меня работающим в ресторане "Олд Бургунди", находился он -- и 
посейчас находится в здании отеля "Хилтон". До отеля "Хилтон" из "Винслоу" идти 
всего-ничего, два квартала на Вест и одну улицу вниз. 
   Очутился я в "Хилтоне" по протекции крымского татарина Гайдара, который работал в 
Хилтоне носильщиком десять лет, был там свой человек, иначе меня еще и не взяли бы. 
Каюсь, совершил преступление, в "Хилтон" пошел через несколько дней после того, как 
получил Вэлфэр. Хотел попробовать и выбрать впоследствии. Когда-то в глубокой юности я 
учился в специальной школе для официантов, но учился кратковременно, сколько-нибудь 
приличного официантского образования у меня не было, пошел я в свое время в официанты 
случайно. 
   Никогда я не думал, что нужда и случай заставят меня вновь обратиться к этой 
профессии. Впрочем, в "Олд Бургунди", большом красном зале с двумя балконами и без окон, 
совершенно без окон, как я позже обнаружил, я работал басбоем. Молодая армянка из 
персонал-оффиса "Хилтона", оформлявшая меня на работу, сказала, что если бы я хоть 
посредственно знал язык, меня бы взяли официантом, а не басбоем. На своем незнании языка 
я терял деньги. 
   В "Хилтоне" нашем было две тысячи обслуживающего персонала. Огромный отель работал как 
гигантский конвейер, не останавливаясь ни на минуту. В таком же темпе работал и наш 
ресторан. В семь часов утра появлялись уже первые посетители -- в основном, это были 
подтянутые седые мужчины среднего возраста, приехавшие из провинции на какой-нибудь 
профессиональный конгресс. Они спешили съесть свой брекфест и обратиться к делам. Помню, 
что время от времени нам всем нацепляли на лацкан форменных красных курток бумажный жетон 
с надписью вроде следующей: "Добро пожаловать, дорогие участники конгресса пульпы и 
пейпера! Персонал отеля "Хилтон" приветствует вас и приглашает на традиционный кусочек 
красного яблока. Мое имя -- Эдвард." 
   Если это не был конгресс пульпы и пейпера, то это был еще какой-нибудь столь же 
славный конгресс. Джентльменам из провинции оплачивали пребывание в отеле, все они имели 
стереотипные кусочки картона, в которых официант проставлял им сумму съеденного и 
выпитого. 
   Долго за столиками джентльмены не задерживались. Их ждали дела, и проглотив довольно 
дорогие и, на мой взгляд, не очень вкусные изделия нашей кухни, они сматывались восвояси. 
Свистопляска эта, как я уже сказал, начиналась в семь и кончалась она для меня в три 
часа. 
   Был я тогда тихий и пришибленный. Я не переставал думать о том, что со мной случилось. 
Недавние события -- измена Елены, ее уход от меня -- все это свершилось в полгода и 
быстренько съехало к трагедии. Так что я не очень хорошо себя чувствовал, когда вставал в 
полшестого, надевал свитер на голое тело, серый костюм, и шарф на шею -- шел в отель 
ровно шесть минут, спускался по ступенькам вниз -- видел каждодневную вылинявшую надпись 
"Имейте прекрасный день в "Хилтоне", при этом в лицо мне ударяло запахом мусора, 
подымался в лифте в мой ресторан, приветствовал поваров -- кубинцев и греков. Я от души 
приветствовал этих людей, они мне были симпатичны -- вся кухня и все наши басбои, 
официанты, мойщики посуды, уборщики -- были пришлые, не американцы, метеки. Их жизнь была 
не очень-то устроена, лица не были каменно спокойны, как у наших посетителей, вершащих во 
всех частях Америки великие дела пульпы и пейпера. Многие из них -- например те, кто 
принимал от меня короба с грязной посудой, которые я таскал из ресторана, получали еще 
меньше денег, чем я. Находясь все еще в атмосфере моей трагедии, я считал этих людей с 
кухни моими товарищами по несчастью. Да так оно и было, конечно. 
   Ну да, так вот я проходил утром через кухню, брал столик на колесиках, покрывал его 
сверху белой скатертью, а две его нижние полки красными салфетками. На салфетки я ставил 
специальные длинные глубокие вазочки -- посуду для масла, иногда немного вилок и ножей, 
на случай если у моих двух официантов, которых я обслуживал, не хватит посуды, или стопку 
чашек и блюдец. Наверх, на белую скатерть я помещал обычно четыре под серебро сделанных 
кувшина, предварительно наполнив их кусочками льда и водой, и большую миску масла, 
стандартные кусочки -- я вынимал их из холодильника и посыпал свежим тонким льдом. На