красное вино, а она его выглядывала. У нее появилась эта глупая привычка -- ждать и 
выглядывать кого-то. Раньше она никого не выглядывала. 
   -- Я забыла тебе сказать, -- вдруг произнесла она, немного, как мне показалось, 
смутившись -- это очень дорогой ресторан, у тебя есть деньги? 
   У меня было в кармане 150 долларов, если уж я шел с ней, я знал ее привычки. 150 -- 
это хватит. 
   -- Есть у меня деньги, не волнуйся, -- сказал я. 
   Потом появился этот тип. Я не враждебен к нему, если б не Елена, на хуй он мне нужен, 
серая личность с чековой книжкой. Тех, кто сам вырвал деньги у этой жизни, можно хотя бы 
уважать за что-то, его, иждивенца своих родителей, за что было уважать? На хуй он попался 
на моей дороге! 
   Он пришел, короткие волосы, консервативно одет, это не мое выражение, я спиздил его у 
Елены и лесбиянки Сюзанны. Сел он рядом с ней, пожимал все время ручку моей душеньки. Мне 
это было неприятно, но что я мог сделать. "Тэйкэт изи бэби, тэйкэт изи!" -- вспомнил я 
всплывшее выражение Криса. И стал спокойнее. Пожимает ручку, и то обнимет за плечи, то 
уберет руку. Дело ясное, видно мало дала, или чуть дала и больше не дает ебаться, думал я 
с чудовищным хладнокровием, глядя на эту женщину, с которой вместе в ярко освещенной 
церкви был обвенчан по царскому обряду. "Злые люди будут стараться вас разлучить", -- 
вспомнил я напутственные слова священника из его проповеди. 
   Злой человек все хватал ее за руку. У меня и глаз бы не дернулся пристрелить его, для 
таких как он и созданы законы, охранять их имущество и сомнительные права, чтобы такие, 
как я, не осуществили (глаз бы не дрогнул) право справедливости. Я сидел напротив -- даже 
в моих несчастьях -- живой, злой, куда более обширный и талантливый, чем он. Все мое 
несчастье заключалось в моих достоинствах. Я мог и умел любить. А он был равнодушная 
пробка, которую качает на волнах житейского моря, у него был только хуй, и он канючил, 
трогая ее руку, домогаясь вставить свой чешущийся хуй в ее пипку. 
   А, они ни о чем интересном не говорили. Я что-то для приличия у него спрашивал, как-то 
участвовал в беседе. Моя цель была сидеть рядом с ней. 
   Позже, выпив несколько графинов вина, в основном, я и Елена, конечно, мы покинули 
обедавших в тепле и свете богатых людей и пошли в "Плейбой клаб" на 59-й улице. Это все 
было рядом, можно было выйти в тапочках из "Винслоу" и попасть в иной мир. У Карлоса был 
билет "Плейбоя" -- конечно, он был плейбоем, как же иначе. У входа стоял один зайчик, ему 
Карлос показал свой билет. На зайчиках были ушки да колготки, почти вся одежда. В 
глубине, в полутьме другие зайчики разносили напитки. Елена и Карлос провели меня по всем 
этажам клуба, показали провинциальному Эдичке злачное местечко. На каждом этаже был свой 
бар или ресторан, официанты в различной форме, картины и фотографии, полутьма, как я уже 
заметил, и тому подобное великолепие. В мягкой музыке, потягивая из огромного бокала свою 
водку -- я по контрасту вспомнил своих недельных приятелей, бродяг из района Бруклинского 
моста и засмеялся. Вот, блядь, цивилизация, и как не боятся, что когда-нибудь гигантские 
волны, поднявшись из трущоб Бруклина и нижнего Ист-Сайда подымутся и накроют на хуй 
маленькие островки, где происходит пир во время чумы, льются звуки утробной музыки, 
мелькают почти голые жопы зайчиков, и, всем доступная ходит моя Елена. И ни хуя никакая 
провинциальная одноэтажная Америка никого не спасет, все будет так, как захочет Нью-Йорк 
-- мой великий и пламенный город... 
   Мы сидели недалеко от танцевальной площадки, я тянул свою водку, как вдруг Елена 
неожиданно пригласила меня танцевать. Мы пошли. О, она блестяще танцует, мой ангел 
ебаный, как когда-то, будучи еще ее любимым мужем, Эдичка спьяну назвал ее. Ей это 
прозвище нравилось тогда. Ангел ебаный. 
   Первый танец на эстраде еще были пары, и рядом с нами танцевали знаменитые зайчики. 
Потом мы танцевали почему-то одни. Хуй его знает, почему мы оказались одни, и мелькал 
свет, вдруг запечатлевая наши позы и было восхитительно, ведь она была рядом, и мне 
казалось, что ничего не изменилось -- не было крови и слез, и сейчас мы еще потанцуем, и 
обнявшись пойдем домой, и ляжем вместе. 
   Ни хуя подобного. Мы недолго там были. Карлос потащил нас к каким-то своим приятелям 
домой смотреть порнографические фильмы. Хозяину было лет пятьдесят, по виду он был похож 
на Тосика, одного нашего общего с Еленой знакомого дельца из Тбилиси, девка была молодая. 
Во время порнофильмов, где противные и вульгарные бабы радостно глотали сперму какого-то 
прыщавого кретина, моя душенька сидела почему-то на одном кресле с Карлосом, и он все 
время, по моему, пытался схватить ее или обнять. Они сидели сзади меня, но даже по шуму, 
какой они производили, я понимал, что она стесняется меня, и что он -- Карлос -- о ней не 
слишком высокого мнения. 
   -- Считает девкой, -- думал я, -- а она все играет в королевы и игры обожания 
разводит. Приучил я ее, приучила Москва, -- Елена Прекрасная, Елена -- лучшая женщина в 
Москве, а раз в Москве, значит в России. "Натали Гончарова". Она же не видит, какими 
глазами он на нее смотрит. Зеленский Сашенька, божий идиотик, втайне влюбленный в Елену, 
говорил, не мне, конечно, а одному из наших приятелей, что встретил Елену, ведущую к себе 
мужчину. "Знаете, какими глазами он на нее смотрел? Мы все таскались с ней -- Лена, Лена! 
Уж он-то знал ей цену -- нашей Лене, отлично знал". Может, это был Карлос, откуда я, 
Эдичка, знаю -- я не знаю ни хуя. У меня только боль, только боль. 
   Елена подошла ко мне после порно-грязи и сказала как бы оправдательно: -- Карлос хотел 
посмотреть, какое у меня будет лицо, как я буду реагировать на эти фильмы. -- Ну, ты как? 
-- сказала она, и вдруг погладила меня по волосам. -- О! 
   Как я был? Представьте себе свободного бандита, который привык реагировать на все 
просто и ясно -- мне хотелось застрелить всех в доме и уехать с ней в ночь. Но ведь это 
была ее злая воля -- ей и мне так вот жить. И я терпел. 
   Потом мы вышли. Он ловил такси, мы стояли с ней под колоннами дома, и она говорила, 
что я хорошо выгляжу, что я нашел свой стиль одежды. Я поблагодарил ее за вечер и за 
"Плейбой-клаб". 
   -- Был ли ты в "Инфинитиве", это дискотека? -- спросила она. 
   -- Нет, -- сказал я, -- не был. 
   -- Я тебя поведу, у меня есть членский билет туда, -- сказала она, -- вернее, это 
билет Джорджа, но неважно. 
   Лил дождь. Он остановил, наконец, машину. Мы поехали, она потребовала, чтобы вначале 
мы отвезли ее. Мы отвезли; выходя, она поцеловала меня в губы. Когда в отеле я взглянул в 
зеркало, губы мои были в губной помаде. Я стер ее, а потом пожалел, что стер. 
   Через некоторое время была еще одна встреча, когда у нас произошло странное сближение, 
мы обнимались и целовались спьяну, она была нежной и тихой. Это было на корабле, куда мы 
поехали компанией -- и Жигулин с какой-то пышной девицей, и высушенная селедка Зеленский, 
и мы -- экс-супруги. 
   Корабль стоял в неглубоком заливчике, потом владелец или наниматель его и он же 
устроитель парти -- некто Ред -- вывел свою посудину в более обширную лужу, поставил ее 
там, посередине этой лужи, все мы напились и накурились. Зачем мы это делали, никто не 
знал. 
   Хорошо ли я себя чувствовал? Вначале не очень. На мое счастье, во всей компании не 
оказалось человека, который мог бы ухаживать за Еленой. Два педераста -- Марк и Пауль -- 
старая супружеская пара, испытывали к ней скорее братские чувства. Она, все в тех же 
джинсиках и широкой лиловой блузе расхаживала среди нас, рассказывала какие-то похабные 
анекдоты, обносила всех поочереди каким-то лекарством типа эфира, зажимала нам сама 
ноздри и заставляла вдыхать. От одних ее пальцев, прижимающих мой нос, я уже находился в 
обморочном состоянии. Вообще она была веселая девка, "своя в доску", душа нашей