немногочисленной компании, немножко сутуловато и смешно расхаживала среди нас моя 
красавица, а я был счастлив, что нет среди нас мужика, что никто за ней у меня на глазах 
не ухаживает, готов был расцеловать человека неопределенного пола -- Реда, и никак не 
реагирующего ни на женщин ни на мужчин его приятеля, который оказался специалистом по 
вождям революционных движений. Елена вначале не очень-то со мною и разговаривала, в 
середине же действа, когда я стоял на носу и смотрел в воду, она подошла и сказала: 
   -- Этот корабль напоминает мне, помнишь, тот джазовый корабль, на котором мы 
путешествовали по Москве-реке, и мы еще тогда с тобой напились и подрались, и потом утром 
вылазили из каюты в окно. 
   Это было ее первое напоминание о нашем прошлом. 
   Дальнейшее происходило как бы в дымке и тумане. Немудрено, я налегал на алкоголь, и 
все время нюхал с ее помощью, впрочем, она обносила всех этим лекарством. И в конце, 
момент, когда мы обнимались с ней, не знаю, сколько он продолжался, ускользнул от меня, я 
так теперь досадую и злюсь на себя, пьяного. Не выпил этот момент по капельке, не 
расчувствовал, помню только, что было нежно и очень тихо. Кажется, я сидел, а она стояла, 
и я гладил ее маленькую грудку под блузкой. Потом судьба в виде Жигулина развела нас по 
разным машинам, мы возвращались отдельно, помню свою страшную тоску по этому поводу. 
   Ну, конечно, я ей позвонил после этого, стараясь что-то нащупать утерянное. Надеясь на 
встречу с ней, специально купил какие-то туфли, мечтал о гвоздике в петлице моего белого 
костюма. Она была занята, а скорее всего, опомнилась от слабости, и я тоже, попереживав, 
подумал, что это лучше, что я не должен ни на что надеяться, иначе жизнь моя, Эдички, 
опять станет адом, а так она -- полуад. 
   Через некоторое время она позвонила, впрочем, я уже не помню, может, я позвонил, и 
такая ли была хронологическая последовательность наших встреч, в каком порядке я их 
перечисляю, или другая. Кажется, я позвонил, и оказалось, что она больна, лежит в 
мастерской одна, Жигулин был в это время в Монреале, и хочет есть. Я купил ей каких-то 
продуктов, не помню чего, взял книги, которые она не очень-то и просила, просто вид этих 
книг вызывал воспоминания, а я не хотел воспоминаний, потому я отнес ей книги, я пришел 
-- дверь была открыта. 
   -- Почему не закрываешь? -- сказал я ей. 
   -- А! -- она только махнула рукой, села в постели, на ней была полосатая, обтягивающая 
ее туго трикотажная пижама, и я сделал ей бутерброд, она фыркала, осталась недовольна 
сортом хлеба, не тот хлеб купил. "Ребенок, ебущийся ребенок, резиновая девочка", -- 
подумал я, глядя на нее. 
   Покушав, она стала хвалиться. Какой-то ее любовник предложил ей пять миллионов за то, 
что она уедет и будет жить с ним. "Ох, Настасья Филиповна, -- думал я, -- неисправимая ты 
эксцентричная особа!" 
   -- Он был бедным, когда со мной познакомился, -- продолжала Елена. -- Я сказала ему, 
что нечего мне с ним, с бедным, разговаривать. Он уехал куда-то, а сейчас вернулся и 
предложил мне пять миллионов, он заработал их на кокаине. 
   Женщина, которой предлагали пять миллионов, лежала в своей нише, матрас лежал прямо на 
полу, холодильник был пуст и даже не включен, грязь и вечный полумрак наполняли 
мастерскую, и почему-то не нашлось никого, кроме меня, принести ей поесть. Наверное, так 
совпало. 
   -- Я отказалась! -- продолжала она хвалиться перед Эдичкой. 
   -- Почему? -- спросил Эдичка, -- ведь ты же всегда хотела денег? 
   -- А ну его, с ним нужно быть всегда на наркотиках, он сильный человек, а я нет, я не 
хочу превратиться через пару лет в старуху. Да еще его всегда могут посадить, имущество 
конфискуют. И я не хотела уезжать с ним из Нью-Йорка, он мне не нравится. 
   -- Как Шурик на апельсинах и анаше, так он на кокаине заработал деньги, -- думал я 
меланхолически. Поехал Шурик из Харькова в город Баку, купил там апельсины и анашу. Не 
кокаин, но наркотик. Прилетел в Москву, и продал все во много раз дороже. Деньги взял -- 
в Харьков вернулся, и деньги принес Вике Кулигиной -- бляди. Хорошая была баба. Старая 
уже сейчас, наверное. С талантом была. Стихи писала. Спилась. 
   Вот параллель. Елена -- Вика. Она ведь не знает. Ведь Вику видел только я. Смешала 
весь мир. Шурики, Карлосы. Кокаин. Хаос все это, жизненный хаос... 
   Последний раз я от встречи с ней заработал жуткий психический припадок. Я сам виноват, 
она тут ни при чем, вела она себя нормально, ничем меня к припадку не побуждала. 
   Позвонила она мне утром и сказала, у нее всегда становится тоненьким и без того тонкий 
голосок, когда волнуется: 
   -- Эд, ты хочешь пойти на мое шоу -- это будет сегодня в три часа? 
   Я сказал: -- Конечно, Лена, я буду очень рад! 
   -- Запиши адрес, -- сказала она, -- между 26-й и 27-й улицами, на 7-й авеню, Фешен 
инститют технолоджи, сэкэнд флор, Эдиториал. 
   Я пришел. Я волновался. Специально купил новые духи, надел свой лучший, белый, костюм, 
черную рубашку с кружевами, крестик под горло подтянул. Автобус ехал жутко медленно, и я 
нервничал уже заранее, боясь опоздать. 
   Я не опоздал, нашел этот зал в огромном помещении института, все передние места были 
заняты, я уселся на свободное месте где-то сзади и стал ждать. На сцене был создан садик 
или скверик или парк, особым образом размещенные растения, особым образом помещенный 
свет. Возле сцены возились осветители и фотографы, создавая атмосферу тревожного 
ожидания. Я ждал. 
   Наконец, зазвучала пронзительная, странная для моего слуха музыка. Может быть, она 
только показалась мне странной, потому как очень уже давно я не находился в подобном 
большом собрании, с людьми, давно не видел никаких представлений, за исключением кино я 
никуда не ходил, одичал я. 
   И вышли, и застыли в различных позах, а потом загалдели, зашумели, изображая осеннее 
оживление, девочки. Лошадки, старлетки, модели, все они были на первый взгляд похожи друг 
на друга и только позже, напрягая глаза, я научился с грехом пополам различать их. Худые, 
затравленные и наученные особым штукам дети женского пола ходили под музыку по сцене, 
выходили на "язык", вертелись на его кончике, выбрасывая зрителям улыбку или ужимку или 
нарочито сумрачное лицо и так же удалялись. Мне почему-то было жалко их, и сжималось 
сердце при каждом взгляде на них, особенно же было жалко короткоостриженных. Может быть 
потому, что маленькие личики их без преувеличения были лицами детей, перенесших только 
что тяжелую болезнь. Господи, и здоровые мужики мнут этих детей, мнут их, ебут, напирают, 
вдавливают в них свои хуи. Я затосковал, и только усилием воли заставил себя собраться и 
глядеть на сцену. 
   Между тем появилась и Елена. Она излишне нервничала и вертелась. Первый ее костюм я не 
запомнил, потому что разглядел ее под шляпой не сразу, когда же понял, что это моя 
душенька, она уже мелькнула личиком и исчезла за кулисой. Второй ее костюм был нечто 
лиловое и ниспадающее, можно было назвать это платьем, но можно было и не называть. 
Сверкнув из-под шляпы глазами, Елена сорвала в нем аплодисменты зрителей. 
   Вообще же она выступала хуже других девочек. Хотя мне и не хочется это признавать, она 
была излишне вертлява, от волнения развязна и не собранна, среди ее подруг было несколько 
профессионалок очень высокого класса, они работали четко и механично, движения их были 
сухи и отточенны, никаких мелких ненужных дополнительных складок на их одежде не 
появлялось, они демонстрировали чистоту стиля и чистоту каждого движения. Ничего лишнего 
не было, в нужное время резкое движение лицом, подбородок вверх, все вовремя и четко. 
   Елена же слишком танцевала, кокетничала, слишком увлекалась самодеятельностью, играла 
и переигрывала, суетилась, двигалась нечисто.