Э, когда-то я умел ее успокаивать. И гнев ее и слезы. Теперь я не мог применить те 
средства. Я только сказал: -- Хочешь, спустимся в бар, выпьем, расслабишься, будет легче 
тебе. 
   -- Я не могу, -- сказала она, мне нужно уходить, за мной сейчас заедет Джордж, мы 
должны ехать к знаменитому дизайнеру. -- Она назвала имя. -- Жигулин, сволочь, не захотел 
ехать, он сказал: "Мне некого там ебать, ты будешь ебаться с Джорджем, а для меня там нет 
женщины". Мы не ебаться едем, мне сниматься нужно, работать едем. 
   Это было уже смешно, но она всхлипывала. Она всхлипывала. 
   Зазвонил телефон. Это звонил ее экономист. Я слышал, что она все время повторяла ему 
сквозь слезы: "Это ужасно, это ужасно!" 
   Я подумал, что какая же он сволочь, не может, видя, как она мучается без квартиры, 
живя в этом проходном дворе, какая же он сволочь -- миллионер, не может снять ей 
квартиру, чтобы она пожила там, отдохнула, выспалась нормально. Ведь для него это как мне 
цент на мостовую выбросить. "Он циничный и умный", -- говорил о нем Жигулин, говорили 
другие. Циничный и умный мужчина, а где же ваша доброта? И хуля все стоит в этом мире без 
доброты? 
   Для меня он был невыносимое дерьмо, потому что он не помогал ей жить, он использовал 
ее. Она была одна в этом городе, меня что считать, я для нее не существовал, потому ничем 
не мог помочь, она была одна, ей было холодно, хуево, у нее не было даже пальто, а он, 
хромая своей ногой, молчал. 
   -- Скотина, -- думал я, -- мелкое животное, если б она сделала мне знак, моя хозяйка, 
я бы перерезал ему глотку в несколько секунд, я был, в конце концов, здоровый сухой 
тридцатилетний мужик, никогда ничем не болел, таская чужую мебель, я до каменной крепости 
накачал свои мышцы, а в сапоге у меня всегда был мой золингеновский друг. Он бы и пикнуть 
не успел. Но она хотела всего этого сама, а ее воля была для меня закон. По привычке. 
   С другой стороны, если бы он заботился о ней, я бы его уважал, и относился бы к нему 
хорошо. Это было проверено на Витечке -- предыдущем муже Елены. Он любил ее, возился с 
ней как с ребенком, это меня всегда обезоруживало. Как видите, Эдичка справедлив. 
   Он вполз в мастерскую минут через десять, где-то недалеко был. Мы вяло поздоровались. 
Елена надела черную маленькую шляпку и ушла с невысохшими слезами, попросив меня посидеть 
в мастерской, дождаться какую-то ее подругу. Я посидел, покурил, дождался тоненькой, 
похожей на стареющего пажа, подруги, попиздел с пришедшим Жигулиным и, взяв лиловую и 
красную ткани, они играли через полупрозрачный мешок всеми цветами радуги, пошел в свой 
отель, рассуждая про себя о несправедливости мира, где любящий на хуй не нужен, а 
нелюбящий нужен и с нетерпением ожидается. 
   В отеле внизу меня ждал квадратик бумаги -- телефонный мэсидж, где корявым почерком 
телефонистки было написано "Позвонить Кэрол" и номер телефона. Поднимаясь в лифте, я 
улыбался. Мы еще когда-нибудь поговорим с этими Джорджами. При других обстоятельствах. 
ЭПИЛОГ
   Я сижу на своем балкончике на облупленном стуле при сонном свете октябрьского солнца и 
рассматриваю уже старый летний журнал, я выудил его в мусорном баке, и принес к себе в 
номер для практики английского языка. 
   Вот они, те, кто вел себя примерно в этом мире, его отличники и хорошие ученики. Вот 
они, те, кто заработал свои деньги. Он, усевшись упитанной жопой на край бассейна -- 
бассейн отливает голубым. Она, худая, с лошадиным слегка, по моде, лицом, в купальнике, 
держит в руке стакан кампари. Его стакан стоит рядом с ним на краю бассейна. 
   Надпись гласит: 
   "Вы имеете длинный жаркий день вокруг бассейна и вы склонны, готовы иметь Ваш обычный 
любимый летний напиток. 
   Но сегодня Вы чувствуете желание заколебаться. Итак, вы делаете кое-что другое. Вы 
имеете Кампари и Оранджус взамен..." 
   Я никогда не имел длинного жаркого дня вокруг бассейна. Признаюсь, что никогда в жизни 
не купался в бассейне. Я имел вчера холодное отвратительное утро возле Вэлфэр-центра на 
14-й улице. Когда я подошел туда, было 7.30. У закрытых дверей в две стороны стояли 
очереди скорчившихся от утреннего холода вэлфэровцев. Они не очень следят за своим 
внешним видом, эти ребята. Кто оброс щетиной, кто одет в балахон, тряпки с чужого плеча, 
многие с похмелья, кое-кто уже пьян, а один парень, видно, накурившись уже с утра или 
подколовшись, все ронял свои бумажки, я несколько раз помогал ему поднять их, а через 
полчаса он стал периодически падать сам. У него, к счастью, нашлись в очереди друзья, они 
его приспособили, поставили как-то так, чтобы он не падал. Люди, идущие на работу, 
стараются обойти нашу очередь, наши люди поглядывают на них мрачно и с вызовом. Мы стоим, 
молчим, ждем, нам холодно. Через час с лишним нас запускают внутрь. С нами шутит 
полицейский, а так как по идее мы должны быть бестолковы и тупоумны, то все мы держим в 
руке свои бумажки, а стоящий у двери человек глядит на них и соответственно 
перетасовывает нашу очередь. 
   -- К барьеру, -- говорит полицейский и двигает нас к барьеру. Ему нужно разместить 
рядом еще одну очередь. Мы, взамен белых, получаем красные бумажки с номерами. На моей 
стоит номер 19. Это не очень счастливое для меня число. Впрочем, хуй с ним, думаю я, и 
перехожу вместе с моими сотоварищами в следующую очередь, ведущую к лифту, куда нас тоже 
запускают группами, и хотя группа большая, все стараются затиснуться в лифт сразу, дабы 
не остаться, хуй его знает, что там может произойти, если останешься. 
   Случайные посетители, подымающиеся в лифте наверх безо всяких номерков, испуганно 
жмутся среди нас -- мы едем на пятый этаж. Раздаются шутки и ругательства в адрес 
случайных посетителей. Все это напоминает мне атмосферу призыва в советскую армию, там 
тоже у призывников психология, выраженная полностью в словах "Человек я конченный", и 
чувство отдельности от остального общества. 
   Лифт привозит нас в огромный зал, где расставлены столы, мы кладем в корзину у барьера 
свои красные бумажки и садимся ждать. Зал, как поле, только что столы и стулья отличают 
его от поля. Все вокруг окрашено в незабываемую краску казенщины. И запах такой же -- 
казармы, лагеря, вокзала, всякого места, где собирается много бедных людей. 
   Рядом со мной садится черный мальчик, судя по белой повязке на лбу, по прическе и 
особой одежде -- педераст. Мы некоторое время изучающе смотрим друг на друга, потом 
отводим глаза. Мы тут по делам, отвлекает все время необходимость прислушиваться. 
Служащие время от времени называют фамилии, и в зале, похожем на поле, едва можно 
различить фамилию. Поэтому какое-то возбуждение, появившееся было от томных глаз соседа, 
быстро проходит. Вэлфэр-центр это не лучшее место для зарождения любви. 
   Ждать приходится долго. Люди нервничают. Некий господин Акоста в пальто-разлетайке, 
маленький, с мексиканскими усиками, в соломенной шляпке, нервничает, кричит, почему его, 
Акосту, не вызывают, в то время как те, кто пришел позже его, уже сидят и беседуют со 
служащими о своих нуждах. Он очень смешной и одновременно злодейский -- этот Акоста, был 
бы я режиссером, я сделал бы из него киноактера. 
   Черный аккуратный мальчик в очках из Тринидада рассказывает о себе девице с измученным 
лицом и хриплым голосом. Девица эта, очевидно, столькое прошла в этой жизни, что ни хуя 
она не боится, и оттого она простой и добрый человек. Когда мальчик из, Тринидада, 
вызванный, уходит, девица заводит дружеский разговор с возмущенным толстяком в рабочей 
робе и с кульком из Бюргеркинга в руках. Девица открыта миру, у меня насчет их всех 
мелькают свои мысли, мне хочется, чтобы она отдохнула, эта измученная худая девочка в 
черной куртке, в брюках и в сапогах на высоких каблуках. 
   Маленькую калеку с коротенькими ногами я откуда-то знаю, она даже приветствует меня. А 
вот горбоносенькая, очень некрасивая, некрасивая до экозотического шарма, высокая