аккуратная девица в джинсовом костюме, видимо, здесь в первый раз. Она нервничает, 
дергает коленкой и, сидя впереди меня, постоянно на меня оглядывается. Я стараюсь 
смотреть на нее спокойно. Не надо обманывать ее и давать аванс, ведь я сегодня не 
храбрый. Постепенно разглядев мои врезающиеся в попку брюки, и коротенькую, обливающую 
меня курточку, девица начинает понимать, что я странная птица и обращает на меня внимание 
все меньше. 
   Была бы моя воля, я бы всех их хотел успокоить. Если для этого нужно приласкать 
горбоносенькую, выебать ее, поселить у себя, -- я хотел бы этого. И ту усталую тоже. И 
мальчишку с повязкой. И господина Акосту -- он хороший парень. И этого с амулетами и в 
шляпе. И наркомана. Мы имели бы ранчо и нашлось бы место всем. И Кэрол. И Крису. И 
Джонни. Да и Розанн нужно бы взять -- несправедлив я к ней. 
   Шесть часов провел я в Вэлфэр-центре в тот день... Бассейн... Хорошо бы как-нибудь 
сподобиться и выкупаться в бассейне. Когда-нибудь в длинный жаркий день я это сделаю. И 
выпью кампари с оранджусом. 
   Я отрываюсь от журнала и гляжу вниз. Под окном все лето ломали здания, стоял 
невыносимый грохот. Сейчас зданий нет -- ровная, усыпанная кирпичной пылью, площадка. 
Осень. Пора мне менять место, изжил себя отель Винслоу. Пора. 
   Вы думаете, я никогда не тоскую о рабстве? Тоже тоскую иногда. О белом доме под 
деревьями, о большой семье, о бабушке, дедушке, отце и матери, о жене и детях. О работе, 
которая купит меня всего с головой, но взамен я буду иметь чудесный дом с лужайкой, с 
цветами, со множеством домашних машин, улыбающуюся чистенькую жену-американку, 
конопатого, в веснушках, измазанного вареньем сына в футбольных бутцах... 
   Но что мечтать, -- бесполезно. Судьба есть судьба, я слишком далеко уже ушел. У меня 
никогда не будет всего этого. Не рассядется семья за вечерним столом, и я, адвокат или 
доктор, не расскажу, какое у меня сегодня было сложное дело, или какая трудная, но 
интересная операция. 
   Я подонок. Я получаю Вэлфэр. Сейчас мне нужно питать себя -- жрать щи. Я один, мне 
нужно помнить о себе. Кто обо мне еще позаботится? Ветер хаоса, жестокий, страшный, 
разрушил мою семью. У меня тоже есть родители -- далеко, полоборота земного шара отсюда, 
на зеленой улочке Украины -- папа и мама. Мама всегда пишет мне о природе -- когда 
расцвели вишни под окном и какое вкусное варенье она сварила из абрикосов, которые они 
когда-то с папой сажали под окнами, вкусное, твое, сын, любимое варенье, но вот есть его 
некому. Больше родственников у меня, Эдички, нет. В войну погибли мои дядья и деды. Под 
Ленинградами и Псковами. За народные интересы. За Россию, бля. 
   От моих жен и подруг я перенял кое-какие привычки и с ними живу. По утрам я пью кофе и 
одновременно курю сигарету. В сущности, плебейский мальчик, дворняга, я перенял эту 
привычку у Елены. Живу. 
   Жизнь сама по себе -- бессмысленный процесс. Поэтому я всегда искал высокое занятие 
себе в жизни. Я хотел самоотверженно любить, с собой мне всегда было скушно. Я любил, как 
вижу сейчас, -- необычайно, сильно и страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви. 
Это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен. 
   Все потерявший, но ни хуя не сдавшийся, я сижу на балконе и смотрю вниз. Сегодня 
суббота, на улицах пусто. Я смотрю на улицы и не спешу. У меня много времени впереди. 
   Что со мной будет конкретно? Завтра, послезавтра, через год? 
   Кто знает! Велик Нью-Йорк, длинны его улицы, всякие есть в Нью-Йорке дома и квартиры. 
Кого я встречу, что впереди -- неизвестно. Может, я набреду на вооруженную группу 
экстремистов, таких же отщепенцев, как и я, и погибну при захвате самолета или 
экспроприации банка. Может, не набреду и уеду куда-нибудь, к палестинцам, если они 
уцелеют, или к полковнику Кадафи в Ливию, или еще куда -- сложить Эдичкину голову за 
каких-то людей, за какой-то народ. 
   Ведь я парень, который готов на все. И я постараюсь им что-то дать. Свой подвиг. Свою 
бессмысленную смерть. Да что там постараюсь! Я старался тридцать лет. Дам. 
   На глаза мои от волнения навертываются слезы, как всегда от волнения, и я уже не вижу 
Мэдисон внизу. Она расплывается. 
   -- Я ебал вас всех, ебаные в рот суки! -- говорю я и вытираю слезы кулаком. Может 
быть, я адресую эти слова билдингам вокруг. Я не знаю. 
   -- Я ебал вас всех, ебаные в рот суки! Идите вы все на хуй! -- шепчу я.