оказывался обслуживающим ближайшие к балкону боковые столики -- они меня обязательно 
куда-то гоняли, хотя это не входило в мои обязанности. Подавая Бобу -- полному молодому 
человеку -- стакан молока, я весь внутри сжимался -- не любил и не мог быть слугой. 
Иногда вместе с нашим начальством обедала какая-нибудь женщина или девушка. Кто там на 
меня обращал внимание, -- слуга есть слуга, но мне казалось, что она смотрит на меня и 
презирает. Не мог же я сказать ей, что еще год назад дружил с послами нескольких стран, 
что веселился с ними на закрытых вечеринках, помню одну такую, где было 12 послов, не 
секретарей, а настоящих как есть послов, среди них были послы Швеции и Мексики, Ирана и 
Лаоса, а моим другом был сам хозяин -- посол Венесуэлы, Бурелли -- поэт и прекраснейший 
человек. В его посольство на улице Ермоловой мы с Еленой ходили как домой. Не мог же я ей 
объяснить, что в моей стране я был одним из лучших поэтов. Все бы смеялись -- скажи я 
это. Идя на работу в отель, я написал в анкете всякие глупости о своей прошлой жизни, что 
я, мол, всегда работал официантом в харьковских и московских ресторанах. Хуй-то, если бы 
так. 
   В общем, я вел двойную жизнь. Менеджер был мной доволен, официанты тоже, иногда 
метрдотель Боб меня чему-то учил, я собирал все свои актерские способности воедино и, 
старательно выкатив глаза, слушал, как он советовал мне перед работой наполнить водой и 
льдом бокалы, кроме кувшинов, чтоб потом подавать воду прямо в бокалах, не задерживаясь 
-- когда был большой наплыв посетителей. Я глядел Бобу в глаза и говорил: "Ес, сэр!" 
через каждые пару минут. Он-то не знал, что у меня на душе и в голове. "Ес, сэр! Спасибо, 
сэр!". Боб был доволен. Но я-то вел двойную жизнь. И все более ненавидел посетителей. Не 
только из-за Елены, но, в основном, из-за нее. В выдававшиеся несколько минут передышки я 
складывал лестничкой салфетки -- чтоб были под руками готовые -- и невольно, с болью 
вспоминал, не мог не вспоминать события последних месяцев... 
   Она объявила мне, что у нее есть любовник 19 декабря, при страшном морозе и вечерней 
тусклой лампочке в нашей лексингтоновской трагической квартире. Я, потрясенный и 
униженный, сказал ей тогда -- "Спи с кем хочешь, я люблю тебя дико, мне лишь бы жить 
вместе с тобой и заботиться о тебе" и поцеловал ее неприкрытые халатом колени. И мы стали 
жить. 
   Она и это мое решение объяснила моей слабостью, а не любовью. Вначале после 19 декабря 
она еще заставляла себя и пыталась не отказывать мне в любви, делать со мной любовь, по 
какому-то свойству моего организма мне тогда ее всякий день хотелось, у меня постоянно 
стоял хуй. В своем дневнике, если я отваживаюсь заглянуть туда, я обнаруживаю короткие 
радостные записи, что я делал с ней любовь четыре раза, или два, или один. Но она все 
более и более наглела, и постепенно наши "соития", -- иного слова не подберешь, именно 
соития -- так они были торжественны для меня -- стали очень редкими. 
   Наконец, она совсем перестала делать со мной любовь и открыто вслух всякий раз 
говорила, что хочет со мной расстаться. Я бродил в сумерках своего подсознания, 
мастурбировал по ночам в ванной комнате, надев ее, только что пришедшей и уже спящей, еще 
теплые колготки и трусики, часто и то и другое было в пятнах спермы, чужой, разумеется, и 
хотел я одного только счастья, -- выебать свою собственную жену. Так во мне постепенно 
родилась бредовая идея -- изнасиловать Елену. 
   В солнечный-пресолнечный морозный день у интеллигентного сэйлсмена с бородкой в 
магазине на Бродвее я купил наручники. Они были... ну, все знают, какие наручники 
продаются на Бродвее за семь долларов. Пришел я домой уже в полной истерике от этой 
покупки. Попробовав и внимательно рассмотрев наручники, я с ужасом обнаружил, что они 
оказались с кнопкой для открывания без помощи ключа, то есть и стальные и будто бы 
крепкие, но для игры, для детей. Даже было написано, что не менее трех лет дети могут 
играть такими наручниками. Жалкая история, очень жалкая. 
   От жалости к себе и своему телу, которое, чтобы добиться ласки, вынуждено прибегать к 
таким кошмарным методам, я разрыдался. И даже в попытке насилия у меня случилась неудача. 
Я выл, плакал очень долго, а потом, задыхаясь и плача, все-таки нашел выход -- взял 
столовый нож с зазубринами и в полчаса, не переставая при этом плакать, спилил 
открывающие кнопки-рычажки с наручников, и они стали настоящими, открывались теперь 
только с помощью ключа. Делая это, я видел себя со стороны, и как писатель решил, что эта 
жуткая сцена годится для Голливуда: Лимонов, плачущий от горя над наручниками для своей 
любимой и стачивающий столовым ножом кнопку-предохранитель. 
   Наручники я так и не пустил в дело, как и веревку. Мечта изнасиловать Елену шла бок о 
бок с мечтой убить ее. Недели за две до покупки наручников, я, уже сумасшедший, поднял 
ковер, нелепый розовый ковер в нашей спальной комнате и пристроил под ковром 
веревку-удавку, один конец ее закрепив за трубу в углу комнаты, из второго я сделал 
затягивающуюся петлю, чтобы в самом крайнем случае, когда станет совсем невмоготу, легко 
и бесшумно удавить ее. Потом я думал убить себя, способом... способы самоубийства все 
время менялись в моем воображении. Веревка пролежала там довольно долго, иногда мне 
кажется, что именно она спасла меня и Елену от гибели. Лежа рядом с Еленой ночами, чужие 
люди, соседи, всякий под своим одеялом, вдыхая исходящий от нее запах алкоголя и курева, 
тогда она пристрастилась к марихуане, кокаину и прочим прелестям, лежа, она чуть 
всхрапывала во сне, уставшая от оргазмов с ненавистными мне американскими мужчинами (вот 
почему я никогда не смогу уже любить тебя, Америка!), я все же успокаивался, вспоминая 
про веревку. Я все же знал, что протяни я руку под свою подушку -- конец веревки окажется 
в моих руках, набросить петлю на рядом лежащую маленькую головку моей мучительницы ничего 
не стоило. Эта легкость и возможность все прекратить утешала меня, и может быть потому я 
миновал взрывы, которые могли привести к убийству, ведь я был уверен, что всегда могу 
убить ее, в любое время смогу. Благодаря веревке из меня постепенно вышла какая-то часть 
злости и безумия... 
   Все эти страшности вспоминаются мне, пока я складываю салфетки. Возвращает меня к 
действительности Николас -- он сует мне в руки пустой кофейник и я лечу на кухню, по 
дороге замечая, что молодая женщина и толстый человек, похожий на гангстера, кончили свой 
завтрак и ушли, и что сам менеджер Фрэд убирает со стола, и застилает чистую скатерть, в 
то время как это должен делать я. Мой промах окончательно меня отрезвляет, я бегу на 
кухню с такой скоростью, что на поворотах мне приходится хвататься за стену, чтоб не 
упасть от скорости. -- Интересно, кто она ему, -- думаю я на бегу -- безусловно не дочь, 
-- или жена или любовница. На представителя конгресса пульпы и пейпера он вроде не похож, 
а, с другой стороны, какого хуя так рано поднялся. С такой красивой женщиной меня лично 
хуй бы вынули из постели раньше обеда... 
   В нашем ресторане бывают, как видите, и женщины. Их куда меньше, чем мужчин, я гляжу 
на них с опаской, недоверием и простите... с восторгом. Увы. Я особенно на них гляжу -- я 
презираю их, ненавижу, одновременно сознавая, что то, чем занимаются они, никогда мне не 
будет доступно. Какое-то преимущество имеют они передо мной, преимущество рождения. Я 
вечно их обслуживал в этой жизни, куда-то приглашал, раздевал, ебал их, а они молчаливо 
лежали, или вскрикивали, или лгали и притворялись. 
   Меня и раньше иногда пронизывали острые приступы вражды к женщинам, настоящей злобной 
вражды. Потом была Елена и вражда утихла, спряталась. Сейчас, после всего, меня 
пронизывает острая зависть к Елене, а так как в ней для меня воплотился весь женский род, 
то зависть к женщинам вообще. Несправедливость биологическая возмущает меня. Почему я 
должен любить, искать, ебать, сохранять -- сколько еще можно было бы нагромоздить 
глаголов, а она должна только пользоваться. Я думаю, моя ненависть исходит от зависти, 
что у меня нет пизды. Мне почему-то кажется, что пизда более совершенна, чем хуй. 
   -- У, суки, -- думаю я, глядя на приходящих в наш ресторан хорошо ухоженных девиц и 
дам. Как-то раз один из подобных взглядов поймали мои товарищи -- басбои. Темноликий