отлить, может, у нее слабый мочевой пузырь..." -- закончил я зло. Маленький Эдвард в 
Нью-Йорке не в первый раз, но ему все еще мерещатся наркоманы-джанки в каждом мирно 
глотающем квайлюды драг-дилере. Когда вернулся злой и одинокий Жигулин, мы с Эвелин 
откланялись. Я понял, что далее меня ожидает бессмысленное таскание по ночи в компании 
нервных, желающих поебаться молодых людей, и только. 
   "Слушай... -- обратился я к Эвелин, -- поедем к тебе. -- И добавил: -- Если ты не 
возражаешь". 
   "Поедем, -- согласилась Эвелин. -- У меня есть четыреста квайлюдов, пол- паунда 
кокаина, и если ты любишь мескалин..." -- Она засмеялась, она счастлива была поразить 
меня изобилием наркотиков, имеющихся в нашем распоряжении. "А трава есть?" -- спросил я. 
   "Есть, -- заверила она. -- Хорошая, для гостей... Я не курю. Только дурь от нее в 
голове. Лоу-класс драг". 
   Мы попрощались с ребятами. Ребята каждый криво улыбнулись. У Жигулина уже была 
какая-то новая идея по поводу того, как с наибольшей пользой провести остаток ночи, и они 
тоже покинули "Эксцесс", устремившись к своему "конвертабл". Маленький Эдвард, выпивший 
еще пару скотчей, платил уже Ричард, скользнул по нам с Эвелин пьяными глазами, покачал 
головой и расхохотался. 
   "Дурак, -- подумал я снисходительно. -- Я еду туда, где есть полпаунда кокаина, 
мескалин, четыреста квайлюдов, трава... и пизда. А ты, маленький Эдвард, куда едешь ты?" 
   В "бьюике" Эвелин дала мне еще один квайлюд. 
   Она жила теперь в Бруклине. До этого она жила в Манхэттане, но теперь она купила 
"бьюик" и живет в Бруклине. 
   "Это недалеко", -- сказала она заискивающе. "Не имеет значения", -- заверил ее я. 
После всех квайлюдов и чего там еще того, что она принимала в себя в туалете, ее слегка 
пошатывало, и она стала шепелявить. Но, сев за руль, повела машину резко и уверенно. 
   Через пятнадцать минут мы уже были в тихом провинциальном городке, вдалеке от новой 
волны, эксцессов и Билли Идола. 
   В квартире (путь туда был обычный, -- заплывший от множества слоев краски холл, две 
несвежие пальмы, колонны, элевейтор с якобы сделанными из нержавеющей стали дверьми, три 
крепких с бронзовыми язычками замка) она плюхнулась на кровать, перевернулась на спину и 
выдохнула облегченно: "Уф- ф!" Я подошел и как мог нежно поцеловал ее, склонившись над 
нею. Закрыв при этом глаза. Я знаю, что молодых женщин следует целовать страстно, женщин 
же ее возраста следует целовать нежно, жалея их за их усталость. 
   "Понюхаем? -- предложила она. -- Я нуждаюсь в энергии". -- Разумеется, я согласился. 
Сколько себя помню, я не отказывался от драгс никогда. 
   Кокаин у нее был действительно розовый -- самый лучший, какой только существует. Она 
взяла кусок из стеклянной банки (в таких хранят сахар или соль или зародыши в формалине) 
и бритвочкой в черепаховой оправе быстро и ловко стала рассекать кусок на черном зеркале, 
эпохи, по-моему, арт-нуво. Или, может, это копченое зеркало было подделкой, ибо как может 
такое зеркало прожить 50 -- 60 лет? "В обычном кокаине в два раза меньше чистого кока, 
чем в этом", -- сообщила мне Эвелин, продолжая рассекать розовый кусок. 
   Я кивнул согласно. Химические формулы меня не интересовали, так же как и процентные 
соотношения Нужна была энергия, значит, следовало рассечь кокаин и нюхать его. Но она 
была профессионал, ей хотелось поговорить о своей профессии. Она передала черное зеркало 
мне. Я втянул линию одной ноздрей и линию другой. 
   "Как было в тюрьме?" -- спросил я, передавая зеркало ей. Спросил о профессии. 
   "Гнусно и скучно", -- ответила она коротко и втянула только одну линию, половину одной 
ноздрей и половину другой. На лице ее появилось выражение довольства. Она легла на спину 
и стала смотреть в потолок с тем же довольным выражением лица. За все ее щедро 
раскидываемые передо мной дары (пластиковый мешочек, набитый квайлюдами, она положила на 
ночной столик у кровати) следовало ее выебать. Но выебать ее так, свежим после кокаина, 
или покурить? Я с сомнением, осторожно, покосился на нее. Нет, все еще замшевый костюм, 
истертый и старый, а не желаемая пизда, лежал на спине. 
   "Ты говорила, что у тебя есть трава?" 
   "Да-да, есть, -- согласилась она. Только тень неудовольствия смутно скользнула по ее 
лицу. Она встала с кровати и принесла железную коробку и большое кухонное сито. Вывалила 
содержимое коробки в сито. Я поглядел в сито. Травы хватило бы и на месяц. -- 
Сенсимиллия", -- констатировала она равнодушно, называя сорт травы. "Живут же люди!" -- 
подумал я с завистью. 
   "В Париже такую траву найти трудно, -- пожаловался я -- С травой вообще плохо. Гашиш". 
   "Ливанский?" -- спросила она. 
   "Ливанский и афганистанский", -- подтвердил я. "А какие цены на кокаин?" -- 
поинтересовалась она, скручивая для меня джойнт. 
   "От 500 до 700 франков за грамм". 
   "Ну почти такие же, как здесь", -- удовлетворенно заметила она и выдала мне джойнт, а 
сама достала из мешочка квайлюд и откатилась в угол кровати. Покурив, и покурив спешно, 
ибо замечал на себе ее нетерпеливые взгляды, недаром она проглотила столько квайлюдов и 
только осторожно коснулась кокаина, чтобы, не дай Бог, не вывести себя из квайлюдного 
чувственного тумана, я протянул к ней руку. Она даже задрожала, когда я сунул руку ей под 
юбку и погладил ее голый живот, так долго ждала, бедняжка... Когда после десятка минут 
всевозможных развлечений без члена я наконец медленно (с ней следовало делать это 
медленно) ввел в нее свой член, она захрипела от радости, и руки и ноги ее одновременно 
дернулись в сладкой конвульсии. Дернулись и на мгновение застыли. Дело было сделано, хуй 
был в ней, губы ее пола и волосы ее пола крепко обнимали и обвивались вокруг члена 
мужчины. "Опять эта сладкая наполненность, -- наверное, думала она. -- Опять во мне 
самец. И, значит, я жива. И, следовательно, я опять женщина, и опять молода. Во мне 
мужчина, и это доказательство". 
   Так как мы были друг другу совершенно чужие, чувства наши были чистыми и честными. 
Никакой стеснительности между нами не было, последние остатки неживотности и 
цивилизованности были уничтожены квайлюдами и травой, и она орала, стонала и рычала, а я 
с шумом вдыхал воздух, время от времени взглатывая слюну, с похабнейшим шумом, следует 
сказать. После многочисленных движений и несколько раз сменив позиции, все время чувствуя 
друг друга, чувствуя любое, мельчайшее движение, мы наконец кончили вместе, хрипя, 
надуваясь и дергаясь, как две огромные лягушки. Я глубоко вжал ее живот своим пахом в 
кровать, в последней конвульсии, и там, невидимо, в нее, в глубь ее внутренностей, 
брызнула моя сперма... 
   Очнувшись через мгновение, я увидел экран ТВ -- и рожу Рода Стюарта. Рожа мистера 
Стюарта напоминала оголенный, стоячий хуй, по которому, содрогающемуся, течет вниз 
сперма. Я захохотал. 
   "Что?" -- спросила она, высвобождая себя из-под меня, осторожно, нежно и благодарно. 
"Род Стюарт похож на член", -- сказал я. Она заглянула в ТВ, стоящий в изножье кровати. 
"Да, ты прав, -- расхохоталась она. -- Стюарт очень сексуален". 
   "Похабно сексуален, -- добавил я. -- Мужчина и женщина одновременно. Старая блядь с 
хуем". 
   Она, хохоча, встала и пошла в ванную комнату. Через несколько минут она вернулась 
оттуда, завернутая в красное кимоно, с полотенцем, от которого исходил пар. 
   "Дай мне твой член, -- потребовала она, улыбаясь. Я послушно повернулся и подставил ей 
член. -- Французская женщина -- это не американская женщина, -- сказала драг-дилер 
нравоучительно. -- Французская женщина с детства приучена к гигиене и к заботе о мужчине. 
-- Она тщательно протерла мой член горячим полотенцем и унесла полотенце в ванную. -- Ты