хочешь есть?" -- спросила она, появившись опять. 
   "Да, -- согласился я. -- Очень". 
   "Я закажу по телефону еду. Правда, в это время ночи, -- она посмотрела на часы, -- 
только китайский ресторан открыт. Ты любишь китайскую еду?" 
   "До сих пор еще не выработал предпочтений и неприязней, -- сказал я. -- Да, я люблю и 
китайскую еду". 
   Она заказала два блюда креветок, свинину для меня, еще биф и два морских супа. Как 
женщина разбитная и практичная, она некоторое время поболтала с принимающим заказы 
китайцем, чему-то засмеялась, повторила заказ опять и вдруг углубилась в беседу о 
качествах креветок. Я опять поглядел в ТВ, тот же самый канал, что и в жигулинском 
"охуенном пентхаузе", представлял миру людей рок-энд-ролла. Эвелин закончила разговор о 
качествах креветок. "Через десять минут, -- сообщила она довольно и, погладив меня по 
голому колену, я сидел в кровати по-турецки, спросила: -- Хочешь чего-нибудь?" 
   "Джойнт", -- попросил я. Она послушно стала делать мне джойнт, время от времени 
посматривая на меня. 
   "Это было замечательно, -- сказала она. -- Ты знаешь женщину, Эдуард, ты европейский 
мужчина. Это было очень-очень хорошо". 
   "Ты была тоже очень хороша, дорогая, -- сказал я и погладил ее по шапке мелких кудрей. 
-- Ты все чувствуешь, с тобой приятно это делать". Она смущенно засмеялась. 
   "Саша сказал, что у тебя вышло несколько книг во Франции... О чем твои книги?" -- 
спросила она. 
   "Обо мне. О моей жизни. О моей социальной жизни, и о моей... -- я замялся, -- 
...сексуальной жизни". 
   "Интересно было бы прочесть. У тебя нет с собой твоих книг?" 
   "Увы, нет. Я уже не вожу с собой по свету свои книги. Я подарю тебе мою американскую 
книгу, которая только что вышла". 
   "Правда? -- обрадовалась она. -- Я куплю у тебя..." 
   "Зачем? Я тебе подарю. Издательство дает мне какое-то количество книг бесплатно. Как 
автору..." 
   "Спасибо, -- сказала она. -- Только не забудь. Держи джойнт". Я закурил. Почти тотчас 
же раздался гудок интеркома. Она пошла в кухню и что-то там бормотала в интерком. Я 
глядел в ТВ, время от времени затягиваясь марихуанным дымом. В ТВ опять был Майкл Джексон 
в розовой курточке. "Бит ит!" -- опять кричал он. На хорошенького Майкла было так сладко 
смотреть. 
   Последовал звонок в дверь. Эвелин вышла из кухни со свертком в руке и отворила дверь, 
впрочем, не снимая массивной цепочки. Эвелин просунула сверток в образовавшуюся щель, и я 
увидел, что сверток взяла чья-то рука. Другая рука, пальцы были смуглые и длинные, дала 
другой сверток, поменьше, Эвелин. Оказывается, это не был деливери-китаец. Я решил не 
размышлять на тему, кто это был, я решил в это дело не входить. Я опять с удовольствием 
поглядел на тоненькую фигурку Майкла Джексона на экране ТВ. Очевидно, Майкл нравится не 
только мне. Второй раз за эти сутки показывают Майкла. Я докурил джойнт и полностью 
растворился в атмосфере хорошо схореографированной балетной драки. 
   Снова взвыл интерком, но на сей раз, когда несколько минут спустя Эвелин открыла двери 
широко, в дверях появился китаец с большим грубым пакетом. Эвелин заплатила китайцу, и 
тот ушел, с удовольствием опустив свой чаевой доллар в заветный задний карман черных 
штанов. 
   Эвелин поместила еду на большой поднос и поставила поднос на кровать. Мы начали с 
супа. 
   После китайской пищи и нескольких банок пива я ебал ее, а по ТВ показывали старую 
музыкальную комедию. Черно-белую. Мелькало личико юной Мэрилин Монро, она не была еще 
даже в главной роли. Я чуть повернул мою женщину на кровати, взяв ее для этого за мягкую 
жопу обеими руками так, чтобы мне было видно сладкую Мэрилин, и принялся ебать кого-то из 
них, обильно награждая это существо длинными пенальными движениями члена в нее и из нее, 
в нее и из нее... Чуть позже, когда началась скучная сцена, все участники которой были 
мясистые глупые мужчины в шляпах и при галстуках, в двубортных костюмах, я вынул мой член 
из существа и, приблизив свою физиономию к ее пизде, некоторое время вглядывался в 
затекшее липкое месиво складок и поверхностей и редких блондинистых волос. Затем я 
вернулся на мягкий живот существа, опять ввел в нее свой расслабившийся было член и стал 
ебать ее длинными, заставляющими ее напрягать живот все сильнее, движениями. По степени 
напряжения живота я чувствовал, что мой драг-дилер находится всего в нескольких минутах, 
или секундах, или сантиметрах от оргазма. И верно, чуть позже она затряслась подо мной и 
вонзилась когтями мне в спину... 
   Я не помню, сколько раз я выебал ее в эту ночь. Много. Мы все время жрали квайлюды, 
чтобы не позволить искусственному возбуждению выветриться из наших тел и вдруг превратить 
эту пещеру страстей в обыкновенную бруклинскую квартиру старой 
полуфранцуженки-полуеврейки. Я не знаю, каким она представляла себе меня. Я имею наглость 
верить в то, что она не выдумывала меня, а воспринимала меня тем, кем я и был, -- 
писателем, живущим в любезном ее сердцу Париже, интересным для нее незнакомцем. Мы были, 
я думаю, одного возраста, но ей не нужен был Лимонов моложе того, который лежал с нею в 
постели. Ее сексуальный восторг был по поводу меня, она с удовольствием ебалась именно со 
мной. Я же с помощью марихуаны воображал не ее... кого-то... ну хотя бы на десять лет 
моложе. 
   Под утро я уже ебал именно ее, с презрением к ней и пониманием власти своего хуя над 
ней. Все тайны открылись, и мы -- реальные -- встретились. Я ебал старую 
полуфранцуженку-полуеврейку, ебал, ясно видя, как она хочет ебаться, до какой степени ей 
нужна эта широкая, вольная, хамская ебля. ЕБЛЯ. 
   В антрактах она гордо расхаживала по квартире голая, щеголяя своей натертой моим хуем 
щелью. Она кружилась, счастливая, перед зеркалом в красной тишотке с надписью "Кокаин", 
доходившей ей до самой пизды. 
   "Хочешь такую же?" -- спросила она меня. 
   "Хочу". 
   Откуда-то она достала красную тишотку номер два с белой надписью "Кокаин", и я надел 
тишотку на себя. 
   Около семи часов утра из щелей между шторами и окном уже просачивалось солнце, мы все 
еще не спали и танцевали голожопыми близнецами в красных тишотках под музыку неизвестного 
телевизионного канала, танцевали что-то тихое, почти танго. 
   "Давай поспим, -- предложила она, вдруг остановившись, -- а в десять встанем и поедем 
на пляж в Рокавей. Доспим там. Хорошо?" 
   Мы легли в постель и уснули, обнявшись дружески, как брат и сестра. Засыпая, я 
ухмыльнулся, представляя себе, с каким ужасом я проснусь... и, наверное, убегу тотчас от 
старой полуфранцуженки-полуеврейки... Нет, я не убежал. Зазвенел будильник, который она, 
оказывается, завела, и она, о чудо, встала. Может быть, тюрьма приучила ее рано вставать, 
не знаю. Встал и я и, натыкаясь на мебель, начал искать свою одежду. 
   "Одень тишотку, которую я тебе подарила, -- сказала она и сунула мне в руки зеркальце 
со множеством линий кокаина на нем. -- Возьми. Без этого ты уснешь". 
   Я послушно вынюхал целых четыре линии, по две на ноздрю, и стал влезать в брюки. "Нет, 
-- сказала она, -- ты не можешь ехать на пляж в черных узких брюках. Тебе будет неудобно. 
Я дам тебе брюки". 
   Порывшись в другой комнате, она принесла мне спортивные синие брюки с двойным красным 
лампасом по боковому шву. Кокаин привел меня в порядок, я преспокойненько стоял через