несколько минут готовенький к пляжу и глотал горячий кофе из большой чашки. 
   "Мы поедим там, на пляже", -- сообщила она, заботливо улыбаясь. 
   "Ты ко мне по-человечески, и я к тебе по-человечески", -- вспомнил я далекий советский 
анекдот... С такими словами обращается жена к мужу, подавая ему великолепный обед с 
водкой в сияющей чистотой квартире, на следующий день после того, как муж преотлично 
выебал ее... 
   Пляж оказался забавным и смешанным: нудистско-гомосексуальным. Вокруг были вполне 
симпатичные рожи, груди и жопы, весьма круглые порой. К сожалению, ассоциация местных 
жителей недавно одержала судебную победу над нудистами и гомосексуальными нудистами: 
лежать с голой жопой и сиськами уже несколько недель было нелегально. Эвелин оставила 
свою пизду закрытой, но обильно посыпанные веснушками сиськи выставила миру на обозрение. 
Впрочем, мир был дружелюбный. Здоровенные юноши-атлеты или их полуседые аккуратные 
обожатели не обращали никакого внимания на сиськи Эвелин и круглую жопу и 
полурастворенную пизду девушки, невинно лежащей на расстоянии метра от меня. 
   Так как я подозрительно пристально стал изучать большие мягкие сиськи Эвелин и ее 
обильно-веснушчатую спину с несколькими прыщиками на ней, я решил выкурить джойнт, дабы 
не обнаружить больше дефектов на ней и таким образом не испортить себе прекрасного 
драг-настроения. Под неодобрительным взглядом Эвелин, затем потеплевшим (по-видимому, от 
воспоминания о прошедшей ночи), я скрутил себе под прикрытием ее большой сумы джойнт и 
закурил. После пары затяжек веснушки исчезли с сисек Эвелин, но, когда я посмотрел на 
невинно дремлющую, полурастворенную пизду кругложопой девушки, мой член встал, и мне 
пришлось спешно перевернуться на живот. 
   Через час Эвелин, у которой оказалось на пляже множество знакомых, повязавши на грудь 
цветастый шарф, отправилась за едой. Вернулась она с хат- догами и сладкой тушеной 
капустой. Хат-догов я, к своему удивлению, проглотил целых три. После еды Эвелин сняла 
шарф с груди и, улегшись на спину, почти мгновенно заснула. Я некоторое время понаблюдал 
за растрескавшимся соском одной ее груди, и мне захотелось ее выебать. Отвращение к ней, 
а одновременно и желание еще более усилились, когда она вдруг захрапела и вскоре после 
нескольких пробных трелей перешла на постоянный, не очень громкий, но тщательно 
оркестрованный храп. Я лежал, и хуй мой, вдавливаясь в песок, зудел, и я думал о том, как 
глупо лежать между двух пизд, хотеть их, а законы общества не позволяют тебе тут же 
утолить твое желание. 
   "Полиция!" -- прервала мой огненный бред полурастворенная пизда. Она спешно натягивала 
юбку и, натянув, плюхнулась на спину и прикрыла массивные сиськи зеленым лифчиком 
крошечного размера. "Разбудите же вашу подругу, полиция..." "Что? -- не поняла Эвелин. -- 
А, полиция..." -- сказала она спокойно. И повязала вокруг груди шарф. Оглядевшись вокруг, 
мы обнаружили толстого человека в громадных черных штанах, с ремня вниз спадал живот 
Гаргантюа. Человек был в голубой рубашке с шерифской звездой, от которой, всплескивая, 
лучами отлетало в разные стороны солнце, и широкополой черной шляпе с эмблемой. За ним, 
переступая через лежащих, пробиралась точно так же одетая женщина. Когда полицейские 
отошли на достаточно безопасное расстояние, Эвелин сняла с грудей шарф, а очень 
кругложопая девушка, повозившись, высвободила из юбки свой почти лошадиный зад. 
   "Хорошо бы подержаться за ее зад", -- грустно помечтал я. 
   К шести вечера, купив по дороге всевозможных напитков, из алкоголя, впрочем, только 
пива, мы вернулись в апартмент моего драг-дилера. Вернулись для того, чтобы совершить 
мескалинное путешествие. Океана я не запомнил и, даже взобравшись в постель, 
засомневался, а был ли я на океане. 
   Мескалин обычно делает меня необыкновенно похотливым. В этот раз тоже. Мескалин и 
квайлюды, которые мы начали принимать опять еще на пляже, в конце концов довели меня до 
такого состояния, что я уже не мог оторваться от ее пизды. Если я не ебал ее, то я должен 
был хотя бы перебирать ее пизду руками или смотреть на красноватую от всех моих действий 
пизду. 
   И уж во вторую ночь как она своей пиздой гордилась, ох как! Она лежала, развалясь на 
постели, и телефонировала своей подруге Жаклин, владелице модного магазина, сообщая ей 
по-французски, как я ее прекрасно ебу. 
   "Нет, -- кричала она в трубку, весело поглядывая на меня. -- Это тебе не американский 
мужчина-элефант... Эди, он прекрасен! Вот и сейчас он лезет в мою пизду..." -- объявила 
она, так как я действительно, положив руку на пелвис, большим пальцем проник в нее... 
   Затем мы опять ебались, приведя кровать в состояние необыкновенного разгрома. По моему 
предложению мы намазались кокосовым маслом с головы до пят, оба, и ебались, скользя друг 
по другу. Отскользив, мы приняли еще по маленькому лиловому кристаллику мескалина. 
Мескалин, как и кокаин, был у нее очень хороший -- без спида, менее галлюцинаторный и 
более, ну как бы его охарактеризовать, глубокий... Потом мы добавили еще квайлюдов. 
Ебались опять. Позвонил ее приятель, пуэрториканец Луис, с которым она познакомилась в 
тюрьме. Ему она тоже сообщила, что ебется с русским и что русский ее очень устраивает. 
Луис что-то сказал ей, на что она захохотала. От мескалина и квайлюдов она стала говорить 
нечетко, речь ее превратилась в гундосое бормотание, но разве нам нужна была в постели ее 
речь. Луис, тот, очевидно, ее понимал... 
   ТВ работал, и я поставил его на тот же рок-видео-канал и... опять увидел Майкла 
Джексона... 
   "Кого убили? -- спросила Эвелин Луиса... -- Неужели?" -- Потом она долго слушала 
Луиса, сделав сочувственное лицо. 
   Я, глядя на Майкла Джексона, представлял себя и его в одной постели. Какой он 
тоненький, какой он прекрасненький, думал я. И вдруг я заплакал. 
   "Что с тобой, Эдуард?" -- спросила Эвелин, оторвавшись от трубки. 
   "Ничего, -- ответил я, шмыгнув носом. -- Драгс". -- И чтобы не расстраиваться, убрал 
Майкла Джексона. Черно-белые злодеи крались среди плохо видимых кладбищенских плит. 
   "Я познакомлю тебя с Луисом, -- пообещала мне Эвелин, повесив трубку. -- Он живет на 
Нижнем Ист-Сайде. Полиция застрелила одного парня, которого мы оба хорошо знали. Вчера. 
Луис мой партнер, -- сообщила она доверительно, приползла ко мне и обняла меня за ноги. 
-- Мы вместе работаем. Он замечательный парень". Она поверяет мне свои секреты. Это 
следует оценить, подумал я и погладил ее по мелко завитой шевелюре. 
   "Луис утверждает, Эдуард... -- она засмеялась, -- что нож выглядит куда страшнее 
револьвера. Как ты считаешь?" 
   "Разумеется, пуэрториканец прав, -- сказал я. -- Быть неаккуратно порезанным почему-то 
страшнее, чем опасность того, что в тебя выстрелят и сделают в теле аккуратную маленькую 
дыру. Опять же лицезреть блестящее холодное лезвие -- удовольствие не из приятных. 
Б-р-р!" 
   "Пуэрториканцы очень любят ножи". 
   "Как некоторые любят пизду", -- подытожил я и, поставив ее на колени, влез вначале в 
ее пизду рукой, а потом вставил туда член. Злодеи в ТВ, быстро мелькая лопатами, вырывали 
гроб из земли. 
   На следующий день, около 11 часов, разваливаясь на части от усталости, мы понюхали 
кокаина, влезли в "бьюик", и она отвезла меня в Иммигрэйшан Сервис на Федеральной 
площади, где у меня был в тот день апойнтмент. 
   "Позвоню тебе вечером", -- сказал я ей, прикрывая дверцу машины... Я не позвонил ей 
вечером и не позвонил ей никогда. Зачем, ей-Богу? Следующая наша встреча была бы 
неинтересна. И я и она, мы присовокупили друг друга к нашим альбомам воспоминаний, и, 
возможно, сейчас, в Нью-Йорке она как раз рассказывает подруге: "Был у меня однажды и 
русский парень. Он был писатель..."