Они ругаются. Они думают, я специально завиваю ей шерсть, чтобы посмеяться над ними. Они 
грозятся убить песика..." 
   "Какие бляди! -- сказал я. -- Убить такое красивое животное! А какого хуя ты, дарлинг, 
вообще поселилась в этом, не совсем подходящем для белого человека районе. Ты знаешь, я 
не расист и как никто сочувствую угнетенным меньшинствам, но даже только из инстинкта 
самосохранения следует жить со своими братьями". 
   Мне объяснили ситуацию. Даян хочет жить одна, а квартиры очень дороги в Нью-Йорке, и 
ее жалованья, которое она получает как официантка в ресторане, ей не хватает на квартиру 
в более или менее нормальном районе. К тому же на Нижний Ист-Сайд полным ходом наступает 
цивилизация. Видел ли я новые здания в районе Первой авеню и 13-й улицы? "Видел", -- 
ответствовал я. Студии в этих домах уже стоят не менее пятисот долларов в месяц. Это 
безумие. И цены будут все более повышаться. Уже и из ее дома постепенно выселяются бедные 
люди, потому что хозяева повышают цены на квартиры, и постепенно бедняков изживут отсюда, 
как тараканов. 
   Я сказал, что пока, по-моему, их здесь более чем достаточно. 
   Даян пожаловалась, что в прошлую ночь уже в четыре часа на улицах стреляли. Я 
оживился, меня интересовало, убили ли кого-нибудь в результате. Оказалось, что нет, не 
убили. 
   Окна ливинг-рум у Даян выходили на пустыри и разрушенные дома. Однако в просвете между 
разрушенными домами виднелся еще краснокирпичный дом, где возились рабочие. Цивилизация, 
да, наступала. На окнах были решетки и железные ставни. Я с уважением покосился на 
ставни. Броня крепка... 
   Даян поймала мой взгляд и сказала: "Я еще не перебралась сюда, только перевезла 
кровать, а они уже залезли в квартиру, выдавив стекло с балкона... Еще нечего было 
красть, а они уже... Суки! Я было расплакалась, села на вещи, которые привезла, и сижу 
рыдаю. Хотела забрать деньги, заплаченные лендлорду, и не переселяться, но сосед уговорил 
не делать этого. Его дверь напротив. Он работает в полиции." 
   "Какого хуя полицейский обитает тут, дарлинг? Мы платим им достаточные деньги, чтобы 
они жили в пригороде, в собственных уродливых и удобных домах", -- сказал я, 
действительно удивленный странным полицейским- мазохистом. 
   "Он не полицейский, он работает в полиции... Кажется, клерком, -- сказала Даян. -- Он 
пригласил мастера из полиции, и тот поставил мне эти решетки и ставни, у него на окнах 
точно такие же. Теперь я ему выплачиваю каждый месяц определенную сумму за эту работу". 
   Я прошелся по квартире Даян, оглядывая ее. Декадентка Даян. На стене висел пластиковый 
рельеф, изображающий белое тело женщины, стоящей на коленях. Рельефный палец женщины 
углубился в ее рельефную щель. Мастурбировала. Какие-то колосья спелой ржи стояли в вазе. 
У самой двери почему-то рядом с умывальников возвышалась на ножках белая ванна. Образца 
1940-какого-то года, по-моему. Едва ли не на львиных лапах. Может, не на львиных, но на 
лапах. Даян разукрасила свою ванну снаружи -- зеленая русалка, похожая на девушку с 
Сент-Марк плейс, улыбаясь, выглядывала из воды. Только без кожаной куртки. Справа от 
входа была крошечная комнатка с закрытым бамбуковой занавесью окном, где едва помещались: 
кровать (матрац, лежащий прямо на полу) и старый комод с зеркалом. На комоде, среди 
всяких женских безделушек, валялись книги по искусству, одна из них -- "Женщина в 
изобразительном искусстве" -- сверху. Открытая настежь дверь в углу "спальни" открывала 
взору красивый новый туалет на возвышении. Как трон. 
   Мы пошли в бар. Уже выходя из дома, встретили человека в клетчатой рубашке с узлом в 
руках. Это, оказывается, и был полицейский, или клерк из полиции. Даян нас представила. У 
него было очень бледное лицо и синие круги под глазами. Выше меня ростом, узкоплечий. 
   На улице Даян сказала мне, поморщившись: "Он по-моему, очень больной человек. У меня 
такое впечатление, что, когда ко мне приходят мужчины... он подслушивает у двери и 
мастурбирует. Когда он открывает свою дверь, из его квартиры исходит противный кислый 
запах, воняет как будто засохшей спермой. Он фрик, -- добавила она. -- Урод, -- и 
поморщилась опять. -- Недавно знаешь что он мне предложил? Ни больше ни меньше, как не 
платить ему за установку решеток на окна, но взамен проводить с ним одну ночь в неделю. Я 
отказалась. С таким, как он..." 
   Я подумал, что она слишком хороша для этого места, района и дома. И даже зауважал ее 
за храбрость, я бы не стал тут жить. Слишком много раздражающего вокруг. Грязи, ненужной 
опасности, некрасивых лиц, глупости существования. 
   Мы пошли в "Бредлис" и сели там в темноте и стали пить. Я пью до хуя обычно, она пьет 
тоже немало, на таких клиентов в барах молятся. Пианист еще не пришел, посему мы свободно 
трепались. Говорили об Элен -- ее подруге, девушке, с которой я спал год назад, до 
отъезда в Европу. Элен нас и познакомила. Что с ней? Элен живет с мужчиной, которого она 
не очень любит, по словам Даян, но он заботится об Элен, ей не нужно работать, она спит 
полдня и в какой-то мере счастлива. 
   "Вот-вот, это то, что нравится вам, -- говорил я, -- женщинам. Теплый хлев. Взамен вы 
предоставляете в пользование свое тело. Спать полдня и не работать -- мечта женщины". Я 
подсмеивался над Даян, говорил без осуждения, констатация факта, и только. В мире столько 
же слабых мужчин, как и слабых женщин. Мы не были слабыми, я и Даян, мы жили, себя не 
продавая. Элен была слабая. 
   "Она тебя очень любит, но она устала, -- вдруг сказала Даян. -- Если бы ты ее 
позвал..." 
   "Если бы меня кто-нибудь позвал, -- перебил я ее. -- Сколько ей лет?" И не дожидаясь 
ответа Даян, ответил сам: "Тридцать два? Она слишком стара для меня. Что я буду с ней 
делать через пять лет? Она хорошая девушка, хороший компаньон, выглядит экзотично, хорошо 
ебется, но что я буду с ней делать? К тому же я ее приглашал в Париж однажды, прошлой 
зимой. Каюсь, приглашал только потому, что был в депрессии, и был счастлив, когда она не 
приехала". 
   "У нее не было денег", -- сказала Даян, защищая подругу. 
   "Перестань, -- сказал я. -- Она могла мне написать, что у нее нет денег, я бы ей 
прислал". 
   "Да, -- согласилась Даян. -- Вообще-то она могла приехать, конечно, если бы не Боб. Он 
ее очень любит и очень ревнует". 
   "Именно, -- сказал я. -- Ты знаешь, что я за человек. Я не чувствую, что я имею право 
связывать кого-нибудь. Завтра я бы спал с новыми и новыми женщинами, а она бы страдала. 
Глупо, не так ли? Я хочу всех иметь, но я ни с кем не хочу жить. Хочу жить и умереть 
один". 
   "Я тоже", -- сказала Даян и закурила. Девушка принесла нам следующий дринк. Ей -- 
джин-энд-тоник, мне -- мой "Джэй энд Би". 
   "Она думала, что ты ее любишь", -- сказала Даян. 
   "Я и тебя люблю, -- сказал я. Потом после паузы добавил: -- Если я ей так нужен, то 
почему она ничего для этого не сделает. Пусть сделает что-нибудь. Докажет, заслужит. Если 
бы я кого-то любил, я бы добивался этого человека, захватил бы, в конце концов. Ты 
думаешь, это неприятно, когда тебя добиваются? Это приятно. Это внимание". 
   "Пойдем теперь поедим в другом месте, -- сказала она. -- Только я плачу". 
   "Ни хуя, -- сказал я. -- Я привез с собой деньги. Пока они у меня есть. Я тебя угощаю. 
Когда не будет денег, я скажу". 
   Был август. Она повела меня во втиснутый между двумя пыльными улицами в Гринвич 
Вилледж ресторан -- пародия на террасы парижских ресторанов. Пришлось ждать, но в конце 
концов мы сидели под чахлым деревом, и возле нас горели красные свечи в стаканах. Я пил 
"Божоле" и слушал ее, рассказывающую мне, как она боится старости. "И Элен боится, --