говорила Даян. -- В последний раз... она была у меня несколько дней назад, мы напились и 
переругались. А что же дальше.. Что же дальше? -- спросила она меня. -- Ты писатель, и ты 
умный". 
   Умный писатель оторвался от свиных ребер, которые он в этот момент обгладывал. Что я 
мог ей сказать? Рецептов для будущего, годящихся для 32- летних женщин, у меня не было. 
Были рецепты для юношей 18 лет, были для тридцатилетних мужчин, но женщинам 32 лет мне 
нечего было посоветовать. У Даян был боевой темперамент, ей не хватало размаху, конечно, 
но она, скажем, могла поехать в Бейрут, пройти тренировку в лагере для террористов, 
вернуться в Штаты и взорвать Вайт-Хауз или еще что-то взорвать. А что еще я мог ей 
посоветовать? Завести ребенка? Банально-идиотское решение. Вырастет ребенок, уйдет, через 
пятнадцать лет придется решать все ту же проблему. Тогда уже будет непоправимо поздно. 
Может, и сейчас уже непоправимо поздно. Элен, конечно, следует держаться за своего 
любящего ее мужика. А Даян? 
   Одна из неприятных сторон жизни писателя -- -они думают, я должен знать. Да я знаю, 
все позади, если считать себя только женщиной. Если человеческим существом, злым, 
свободным и горячим, -- все еще впереди. Я мог ей предложить самое невероятное, скажем, 
стать женщиной-мафиози, убирать за деньги людей. Да хуй знает что можно сделать в мире за 
остающиеся ей 25 лет активной жизни если быть открытым, непредубежденным и сильным 
человеком, мужчиной ли, женщиной, не имеет значения. Можно иметь фан. Она заговорила 
сама, спасла меня. Не о себе заговорила, об Элен. Именно потому, что боится она старости, 
Элен живет с Бобом. 
   "Слушай, -- сказал я. -- Я знаю все эти истории. Нормальная, ненормальная человеческая 
жизнь, перевалившая во вторую половину. Давай переменим тему. Не пойти ли нам на парти? 
Нет ли где-нибудь парти сегодня вечером? Я хочу кого-нибудь выебать". 
   "Нет, -- сказала она, подумав и доедая свою форель. -- Никаких парти сегодня. -- И 
добавила улыбнувшись: -- Если хочешь, можешь выебать меня". 
   Я посмотрел на нее заинтересованно-рассеянно, но на всякий случай спросил еще: "Мне 
казалось, что мужчины не доставляют тебе особенного удовольствия?" 
   "Доставляют. Иногда, -- сказала она и посмотрела на меня. -- Пойдем ко мне?" 
   "Пойдем к тебе", -- сказал я. 
   На Первой авеню мы купили в грязном магазине бутылку "Зоави Болла" за пять долларов. 
Так получилось, что я стал спать с Даян. С сестричкой. 
   У нее несколько старомодный, эпохи второй мировой войны тип лица. Чуть- чуть 
тяжеловатый, на мой взгляд, подбородок. Такое лицо, не удивясь, можно обнаружить на 
выцветшем снимке рядом с плечом офицера-нациста. Лейтенант Даян Клюге. Во всяком случае, 
когда я ее ебал, я казался себе молодым оберштурмбаннфюрером. Не знаю откуда пришло ко 
мне это сравнение- определение, я не торчу на нацистах, я думаю о них не более чем о 
какой-либо другой группе исторических личностей. Я предполагаю, что от Даян, с ее 
решительностью и этим ее лицом, дунуло на меня ветерком прошлой войны. В один из 
антрактов между актами я вылез голый в ливинг-рум, достать из кармана пиджака джойнт, на 
пиджаке сидела собака. Одна ставня была приоткрыта, и в окне разрушенного дома напротив 
светился огонек, наверное, свечки. Может быть, там жили беженцы. Война. Я и Даян, 
сбросивши мундиры войск СС, ебемся в перерыве между военными действиями. Завтра, может 
быть, убьют ее или меня. Вообще-то я выебал бы кого-нибудь еще на оккупированной 
территории, но так случилось, что лейтенант Клюге оказалась рядом. Поглядев задумчиво на 
военный разрушенный пейзаж за окном, я закурил джойнт и вернулся к ней в постель. 
Лейтенант лежала на спине, согнув одну ногу в колене, вокруг талии у нее вилась тонкая 
золотая цепочка. Лейтенантский, войск СС шик? 
   Я сел рядом с ней, закурил свой джойнт. Она не любит -- она алкоголик. Докурив, я 
вернулся к ее телу. Здоровая нацистская ебля -- только хуем, не применяя никакого 
декадентства. Свободно и сильно я ебал моего лейтенанта, поставив его в дог-позицию, 
сжимая лейтенантскую попку. Как символ хулиганства и независимости на одной ягодице у нее 
была выколота совсем маленькая одинокая звездочка. Другая, тоже маленькая, была выколота, 
я знал, вокруг левого соска. Сосок был не женский, несмотря на ее 32, детский, и грудь 
небольшая. Они все у меня с небольшой грудью. 
   Кончил я с ревом, и тоже свободно и сильно. Может быть, с каким-то ясным убеждением, 
что кончаю в нужную женщину, в нужный, разрешенный сосуд. Когда я кончал в евреек, 
например, а у меня было немало еврейских женщин, я испытывал всегда странное чувство 
непозволительности того, что я делаю, нездоровости моего секса, хотя и чрезвычайно 
приятной нездоровости, но все- таки недозволенности; как бы тяжелой болезнью 
объясняющейся. С лейтенантом было совсем другое чувство. Как бы законно я должен был 
хранить мое семя в ней. И общество и мир одобряли мое с нею соитие. 
   Потом я ебался с ней две-три ночи в неделю. Она никогда не показывала особенной 
радости по этому поводу; никогда не настаивала, чтоб я пришел опять, но когда я звонил, 
она неизменно соглашалась встретиться, и мы неизменно шли в ее постель. Особенной 
ласковости во время любви она тоже не проявляла, хотя и отдавала себя всю, но спокойно. 
Ебать ее было приятно, потому что я как бы получал свое, то, что мне принадлежало, -- 
лейтенантское тело. А у Даян было хорошее тело, пизда маленькая и опрятная. 
   "Чувство долга, -- думал я. -- Чувство долга заставляет ее ебаться со мной". Но 
чувство долга перед кем? Я не мог себе этого объяснить Мы же не состояли в армии или в 
СС, не принадлежали к одной и той же организации или даже национальности... А может, 
принадлежали к незримой одной и той же организации, где я был полковник Лимонов, а она 
лейтенант Даян Клюге? Не знаю. Но Даян вела себя как моя подчиненная. 
   У нее был любовник, и она захотела меня с ним познакомить. Любовник собирал 
африканские скульптуры и работал в каком-то издательстве старшим редактором. Кажется, в 
медицинском издательстве. Сейчас я даже не понимаю, зачем я должен был с ним встречаться, 
тогда же я согласился сразу. Почему не встретиться? Я привык пережевывать людей по 
нескольку за вечер, чтобы потом выплюнуть и забыть. Людей-двигателей, аккумуляторов, 
вокруг которых сам воздух наэлектризован, ничтожно мало, Чего я мог ожидать? 
   Ему оказалось лет пятьдесят с лишним, и после десяти слов, сказанных между нами в кафе 
на Сент-Марк плейс, я сразу понял, что он "лузер" Сколько я уже видел за мою жизнь 
подобных интеллектуальных бородачей, знающих все на свете и тем не менее остающихся всю 
жизнь рабами ситуации -- запутавшихся в сетях хорошо оплачиваемой работы. Был с ним еще 
прилипала- поляк, тоже неудачник, но помоложе, я выслушал его историю с посредственным 
интересом: было ясно, что поляк сидит с нами ради бокала скотча. Или ждет обеда. 
   Я дал им схлестнуться между собой. И дал Бэну изгнать Янека. У Янека было слишком 
много гонора для попрошайки. Если хочешь пообедать за чужой счет -- сиди и поддакивай, а 
он увлекся и стал распинаться, говорил слишком много о литературе, критиковал известных 
писателей, выступил против психологического романа, высоко залетел. Но платил-то Бэн. Бэн 
хотел говорить. Бэн тоже был писателем, он опубликовал какое-то количество рассказов. Бэн 
хотел увидеться со мной. Я не знаю, что ему наговорила обо мне Даян, но, кроме того, он 
слышал обо мне от своего сослуживца по издательству. Сослуживец считал, что я самый 
интересный русский писатель. Из живых. Ни хуя себе! Янека раздраженный Бэн попросил 
исчезнуть. Тот обиделся, но ушел. 
   После изгнания Янека мы пошли в ресторан. В тот самый, возле которого Джек Абботт -- 
протеже Нормана Мэйлера -- совсем недавно убил официанта -- молодого актера. Перерезал 
ему единым взмахом сонную артерию. Мы пошли в ресторан, литераторы, туда, где пролил 
актерскую кровь литератор. 
   Увы, он оказался закрытым. Бэн предложил взамен вьетнамский ресторан, и так как у 
вьетнамцев не было лайсенса на продажу алкоголя, мы поспешили к Бэну домой взять его