спать, лежа на спине и на боках. Но читать лежа на животе было крайне неудобно. Потому 
что проваливался в матрас живот и спина прогибалась в ту сторону, куда она, как известно, 
плохо прогибается. В джинсах и черном свитере, я лежал на вытертом красном макете, 
перекатываясь, когда нужно, от "Дуче" к словарю... Через полтора часа я уже знал, что 
мать Муссолини - Роза была очень религиозная мамма, а паппа Аллесандро, кузнец, был 
полусоциалист- полуанархист и читал семье за столом куски из "Капитала". Помимо этого, 
паппа любил дам и не забывал об алкоголе. Аллесандро повлиял на сына, как ни один другой 
человек: 
   Три удара в дверь. 
   - Кэн? 
   - Гэт аут, Эдди. Пожар в 1037-м. 
   Я вскочил и вышел к нему. В коридоре пахло гарью и висели, ясно видимые, как паутины, 
нити дыма в углах. У 1037-го собралась кучка наших. Розали и Базука, одетые на выход, 
мощнейшие зады затянуты в искусственный шелк, он лучше всего липнет к телу; в абсолютно 
идентичных накидках из голубого искусственного меха на плечах, каблуки рвут ковер, губы 
накрашены. Целая банда тинэйджеров с девятого этажа, этим постоянно не фига делать, еще 
десяток черных рож, среди них эФ-мэн, и даже наш китаец. Старый китаец считался у нас 
белым, хотя, с другой стороны, его поганая рожа была скорее зеленого цвета. Поганым 
считал его Кэн, он мне сообщил, что китаец "поганый", и я, не вдумываясь в тонкости, 
принял точку зрения Кэна и черного большинства - за что-то они его не любили. Но выжить 
не могли. Впрочем, китайцев не смогли выжить даже монголы... 
   Наши стояли и смотрели под дверь 1037-го. Из-под двери подымался дым, густой и черный. 
Появился Кэмпбэлл, затемненные очки старого неудачника, джинсы, клетчатая рубашка, бывшие 
блондинистые, а теперь серые буклины надо лбом. Связка ключей в руке. За ним жирный 
мексиканский Пэрэс, зам-менеджера, или младший менеджер, энтузиаст, нес огнетушитель. 
Наши радостно закричали. 
   Кэмпбэлл отпер дверь. Из комнаты в коридор ввалился сразу десяток кубических метров 
вонючего дыма. Как будто горел склад автомобильных по крышек. Отважные менеджеры прошли в 
дым. Кашляя, выскочили из дыма. 
   - Пойду позвоню пожарным, - сказал, разворачиваясь, эФ-мэн. 
   - Стой где стоишь, - закричал Кэмпбэлл. - меня оштрафовали твои пожарные за предыдущий 
пожар. Справимся сами. Всего лишь тлеет матрас. 
   - эФ-мэн прав, - сказал мне тихо Кэн. Но так как все мы или почти все постоянно были в 
долгу у Кэмлбэлла, часто должны были за много месяцев назад, даже самые умные умники 
заткнулись. Кэмпбэлл и Пэрэс, намочив платки и набросив их на лица, ушли в дым. Кто-то из 
них разбил стекло в окне, и дым потянуло из коридора. Выскочив подышать, отплевавшись и 
отхаркавшись, они вернулись из второго похода со злополучным матрасом. Из черной дыры в 
брюхе матраса вздымались черный и серый дымы. Матрас был скорым пробегом вынесен на одну 
из лестниц, ближайшую, и обильно залит водой. Мы, толкаясь, разумеется, протиснулись и на 
лестницу. Включая Розали и Базуку. 
   - Чего приперлись, - сказал нам Кэмпбэлл. - Вам что, делать нечего? Рты раскрыли... А 
вы, красотки, валите на улицу, вас уже клиенты ищут. - Кэмпбэлл шлепнул Базуку по 
заднице. 
   Смущенные, мы стали расходиться. Нам действительно нечего было делать, а пожар - 
крупное развлечение. И бесплатное. Кэн, я, банда тинейджеров и эФ- мэн - ни у кого из нас 
не было денег. Мы были народные массы отеля. У народа нет денег. Деньги есть у серьезных 
людей. В "Эмбасси" серьезные люди были видны по одежде. Серьезные люди были сутенеры или 
(часто в одном и том же лице) наркобизнесмены. Не драг-пушеры, прыгающие целый день в 
холле с пакетиками, но дилеры - те, кто снабжает пушеров пакетиками. Серьезные люди с 
такими, как я, Кэн или эФ-мэн, даже не разговаривали. О чем?.. За все время моего 
пребывания в отеле один раз ночью в лифте со мной заговорил сутенер. Протирая платком 
бриллиант на кольце. И в эту ночь я был одет в мои лучшие тряпки. "Если тебе нужны 
отличные девочки - приходи в 532-й". 
   Кэн cпустился в холл, я вернулся в компанию Муссолини. 
   В 1901 году Бенито, так же, как и я в этом возрасте, писал стихи, пытаясь их 
опубликовать. Расчувствовавшись, я вспомнил, как покойный Витька Проуторов и Сашка 
Тищенко понесли мое произведение в газету "Ленинська Змина", а я остался на 
противоположной стороне Сумской улицы - в парке Шевченко среди весенней зелени, - потел, 
переживая. Стихотворение, напи санное мной к празднику Первомая (я был готов продать свой 
талант), ком сомольская газета отвергла. Деликатно посоветовав моим приятелям: "Пусть ваш 
друг вначале научится писать стихи" и вручив им лист бумаги с титулом книги если я не 
ошибаюсь, Матусовского "Как научиться писать стихи". Мое горькое поражение мы запили 
портвейном в кустах парка Шевченко. Но я хотя бы жил в городе с миллионным населением, в 
Харькове, а Муссолини - в деревне Предаппио... Летом 1902 года, в возрасте 19 лет, 
Муссолини, сбежал в Швейцарию. Почему? Никаких убедительных сведений о причине побега не 
сох ранилось. Б. Смиф высказал несколько упреков в адрес юноши Бенито, якобы бросившего 
семью без поддержки, в момент когда паппу Аллесандро посадили в тюрьму, и даже не 
постеснявшегося выманить у матери деньги на билет. Исто рики, вынужден был заметить я, 
немедленно становятся тупыми, если речь идет не о профессорском знании, но об опыте 
"подлой " жизни. Мне казалось естественным, что молодой человек бежит из Предаппио в 
Швейцарию. Смиф же искал причину. Да без причины, остолоп. Инстинктивно. Весной 1961 г я, 
продав свой вело Борьке Чурилову за 50 рублей, уехал в Новороссийск. Один. 
   В Швейцарии Бенито взяли чернорабочим на строительство шоколадной фабрики. Сука 
историк укорил его, что долго на своем первом рабочем месте он не удержался. Тебя бы в 
чернорабочие, достойный Смиф, профессор Оксфорда, я посмотрел бы, как долго бы ты 
удержался. Живой ум и пылкое сердце всегда стремятся вырваться из капкана 
трудоустройства. На своей первой работе - чернорабочий бригады монтажников-высотников - я 
проработал с октября 1960 г. по февраль 1961-го. Мы сооружали далеко на окраине Харькова 
новый цех танкового завода. В степной грязи и жуткой стуже. Я выдерживал стужу лучше, 
нежели общество грубых людей... Я застрял на странице 17-й потому, что на ней 
обнаружилось сразу целое множество неизвестных мне слов, приходилось вгрызаться в 
словарь, и кое-каких слов в нем не оказалось... 
   От борьбы со словами меня отвлек запах. Дыма. Взглянув на дверь, я обнаружил, что 
ленивые толстые нити серого дыма просачиваются из-под нее в комнату. Распахнув дверь, я 
оказался лицом к плотной стене дыма. В дыму было слышно, хлопали двери. Пожар. Новый, еще 
один. 
   Я проявил хладнокровие, для меня не удивительное, так как мне случалось уже замечать, 
что лицом к лицу с опасностью я становлюсь холоден и рассудителен. Я захлопнул дверь. 
Вынул из-под кровати чемодан с дневниками и рукописями (я хранил их в чемодане не на 
случай пожара, но использовав оный как архив). Взглянул на часы. Был час ночи. Я надел 
кожаное пальто. Намочил грязную рубашку, валявшуюся в ванной. Снял с двери, где он висел 
среди прочих одежд, прикрытый тряпкой, белый костюм. Накрыв голову рубашкой, я вдохнул 
глубоко и вышел в дым. Закрыл дверь на ключ. И, держась рукой за стену, побежал. 
   Я даже не пытался разглядеть что-либо в дыму. Я знал, что дверь на пожарную лестницу в 
этой части здания была четвертой после двери Кэна Я выскочил на пожарную лестницу во 
вполне приличном состоянии Не наглотавшись дыма, лишь с мокрой головы текли по спине и 
груди липкие струи. На лестнице не горел свет, но возможно было дышать. Спускаясь, я 
вспомнил о Кэне. Что если он спит? Перед тем, как заснуть, он обыкновенно долго кашляет. 
Мне его кашель хорошо слышен, ибо наши комнаты разделяет окрашенная в цвет стен бывшая 
дверь, некогда связывавшая две их в приличный номер Он не кашлял - следовательно, его нет