Отчасти за то, что я жил себе единственным белым в отеле с черными. Отчасти за несколько 
статей, которые я успел напечатать в "Русском Деле", пока меня не уволили. А может быть, 
потому, что я не был мрачен и истеричен, подобно ему. 
   - Слушай, а ты не находишь, случайно, что фашизм придет еще раз? 
   - Трудный вопрос задали вы мне, товарищ... 
   - Ты не кривляйся, Эдюня, я тебя серьезно спрашиваю. Здесь никого нет, ты, я и 
телевизор "Адвенчурэр":_Что ты думаешь насчет будущего фашизма? Я вот тебе признаюсь 
первый открыто, что считаю себя фашистом. Ментально то есть, а не членом чего-либо. Я за 
то, чтоб сильные люди правили миром, а не вся эта погань, только потому, что они удобно 
родились в нужном месте и посещали нужные университеты. Я за то, чтоб фашизм пришел 
опять. 
   - Знаешь анекдот про слона? У клетки со слоном стоит посетитель и читает табличку: "В 
день слон съедает 50 кг моркови, 50 кг капусты, 200 кг сена..." Подходит сторож зоопарка. 
Посетитель спрашивает сторожа: "А что, дед, правда слон все это может съесть? Так много?" 
- "Съесть-то он съест, - смеется сторож. - да хто же ему дасть..." 
   Ян, сбросив ботинки, потер ступней о ступню. Носки на нем были рваные. Не по причине 
нищеты, но от небрежности: 
   - И что ты этой басней хотел сказать? Я тебя не понял. 
   - То, что ты можешь только угодно считать себя фашистом, если тебе это льстит, но что 
ты можешь сделать? Система работает на подавление тебя, а не твоих мыслей. Ты эффективно 
подавлен: живешь еще с тремя бедняками на девяностых улицах в полуразвалившейся квартире, 
получаешь, как и твой покорный слуга (я ткнул себя в грудь), пособие, подторговываешь 
пластинками, у тебя есть деньги на водку, иногда - на Розали... Ясно, что ты можешь 
сожрать много, как слон из анекдота. Тебе тридцать, ты можешь потребить много баб и 
хорошего шампанского, и в тебе достаточно свирепости и истеричности, чтобы выпустить 
кровь из большого количества богатых обитателей Парк-Авеню и Пятой, но хто тебе дасть, 
Ян? Посмотри на себя в зеркало. Полупьян, челочка прилипла ко лбу, такими в телесериях 
изображают невысокого класса злодеев, районного, так сказать, масштаба... садящимися на 
электрический стул. - В качестве свидетеля я указал Яву на телевизор "Андвенчурэр". 
   - На себя погляди, - пробурчал он, но я знал, что он не захочет обидеть ся. Он ходил 
ко мне именно в надежде на такие разговоры, он специально за водил их, такие разговоры. 
Водку он мог пить и с тремя холостяками-соседями. Мне разговоры с ним также были нужны. И 
не только потому, что он един ственный продолжал посещать меня и не боялся "Эмбасси". Он 
еще был для меня крайним примером, как бы живым экземпляром человека, каким и я могу 
сделаться, но каким не следует быть. Злобин был неприятный тип, без шарма, поганый и 
опасный, как кусок старого оконного стекла, да... однако у него были жадные, свирепые 
грезы волка, а не домашнего животного. 
   - Тоже ничего хорошего, - согласился я. - В глубочайшем дерьме. Однако я менее злобен, 
чем ты. И у меня иногда просыпается чувство юмора, смягчающее меня. Посему я могу 
общаться и с тобой, и балетными пэдэ, - я кивнул в сторону окна. Там на Колумбус-авеню 
видны были окна квартиры Лешки Кранца и Володи, танцора и балетного критика... - А ты, 
злой человек, с балетными пэдэ общаться не можешь. 
   Я достиг цели, он - загоготал. Ибо сидеть с ним и его бутылкой н слушать его рассказы 
о том, как сегодня утром ему опять хотелось напасть на богатую шлюху, живущую в доме 
напротив, на 93-й улице, как он пошел за ней, и так как уже тепло и она вышла в одном 
платье, то он мог видеть, какой формы у нее трусы, - эта перспектива мне не улыбалась. Я 
достал из крошечного холодильника редиску, колбасу, хлеб. 
   - Посолиднее ничего нет? 
   - Куриный суп. 
   - Щи уже не варишь? - ехидно осведомился он. Я читал ему пару глав из моей книги, еще 
когда я жил в "Винслоу". Первая глава начиналась с того, что я варю щи. 
   - Эпоха щей закончилась. Я живу теперь в эпоху куриных супов. 
   - И то верно, если все время жрать щи, желудок можно продырявить. С язвой жить 
хреново. Я вот мучаюсь... 
   - У тебя не язва, ты сам язва, - сказал я. 
   - Я не притворяюсь, - обиделся он. 
   - Сорри. Неудачная шутка. Ты знаешь, я иногда думаю, что я мог бы быть таким, как ты, 
но... 
   - Таким, как я, в каком смысле? Быть в моем положения никому не желаю, но свои реакции 
никому не отдам... - Ян загоготал. 
   Я сел на кровать, так как единственный стул занял он. 
   - Пэдэ Володя, - я вновь кивнул на окно, призывая его а свидетеля, - называет меня 
"человеком из подполья", но он не знает тебя, тебя бы он называл Монстром... 
   - Какой из них Володя? Друг Барышникова? Который сменил фамилию Шмакофф на Макоф? Я 
видел его пару раз. Коротыш жопатый, да? Еврей? 
   - Верно... Слышал бы он твои характеристику. 
   - Что вижу, то и называю. 
   - Он неплохой мужик. Всегда меня кормит, когда к ним захожу. Несколько раз то пятерку, 
то двадцатку совал... Капризный он, конечно, и вздорный бывает, но кто без недостатков, 
пусть швырнет в него камень... 
   - Хрена ему двадцатка. Он за книгу об этом гаденыше Барышникове небось жирнейшие башли 
получил. 
   - Фашист Ян, - сказал я, - ты ненавидишь всякого, кто преуспел, в больше всего - 
своего брата эмигранта, да? 
   - Ты сам его терпеть не можешь, танцора-жополиза. Ты столько раз об этом говорил. 
   Он был прав. Он помнил. Я говорил. 
   Из окна вдруг мощно подуло, так что одна из створок, до сих пор закрытая, 
приоткрылась. Воздух, крепко-весенний, принесло из самого Централ-Парка. Свежими листьями 
запахло, мокрыми тучами, растоптанной почкой. 
   - Ни хрена нам, Эдюня, хорошего не видать, - сказал Ян а усмехнулся. - Ни хрена. 
   - Не распускай чернуху... Весна идет... Познакомься лучше с польской девкой, сколько 
можно у Розали двадцатки оставлять. В Культурном центре на 46-й появилось много польских 
девок. 
   - Розали хороша тем, что как ты ей скажешь, так она за двадцатку и станет. А девка, 
тем более польская стерва, прежде чем отдаться своему мазохизму, будет долго 
выделываться: Мне эти выкрутасы ни к чему - я мужик серьезный. Петушьи церемонии эти - 
распускание перьев, надувание гребня, походы в рестораны, - прежде чем она соизволит 
раздвинуть ноги, - мне не нужны. 
   - Что ты хочешь, все так устроено... Нужно соблюдать условности: Вначале внесешь 
капитал, потом последует прибыль. 
   - Я никогда не соблюдал. Но там, - он показал рукою в сторону окон (я понял, что он 
имеет в виду не Централ-парк и не квартиру моих пэдэ на Колумбус, но нашу бывшую родину), 
- там у меня была сила, магнетизм, - он гордо обвел мою комнату взглядом. - Там я на них, 
как змей на кроликов, глядел. А если руку на задницу соизволивал класть, - так она сразу 
чувст вовала, что хозяин пришел, и вся под ноги швырялась. Сразу мазохизм свой с первой 
встреча открывала. Топчи меня, ходи по мне, ешь меня... Здесь я по терял силу... - Он 
помолчал: - Понимаешь, здесь они чувствуют, что я никто, что сила во мне не течет. Я не о 
сексуальной только силе говорю, ты пони маешь, но об этой, общебиологической, которой 
сексуальная только составная часть. Там я был Большое Мужское Животное. Здесь я никто в 
их обществе, среди их самцов, а девка, она ведь животное сверхчувствительное, она чувст